Её прощальный поклон

Прелюбодеи Земли Механические тени оживлённых электричеством перстов, изжеванных ржавчиной, сплетённых в паутину лунным светом, возвышаются над землёй, исполинами, исторгнутыми из её недр: днём они закрывают солнце, в ночи они призывают ветер для трав и цветков у своих стволов и стоп, рядом с которыми эти жалкие, живые несмышленыши пытаются существовать, тянутся к свету, и растут вверх, по старым обрядам, и вопреки прогорклой кашице, которую клюют их промасленные корни, вопреки новой реальности, в которой даже камни лишни, для которой земля, солнце, вода и ветер – только термины, затянутые в законы, лишь ненужные, - из-за своей свободы, - потроха мироздания, мысли, облачённые в твердь и поэзию жизни, которой на земле больше нет места, как нет места в прогорклой гари и маслянистой копоти жучкам и паучкам, в недоумении смотрящим на паутину человеческой лжи, сплетённой и обласканной лунным светом – светом, скрывающим истину: воруя у своей матери Земли её венец вгрызаясь в её прелести с жестокостью ненасытного младенца, плюясь в космос, но тоскуя по вечности, от которой мы устаём даже в краткие отпущенные нам дни, лишенные смысла, мы, воры, крадём у самих себя и красоту, и вечность, и прививаем себе беспечность, - как «средство, отдаляющее смерть». Эдипов комплекс землян, воспетый Моррисоном, в стихах которого человеческие существа прелюбодействуют с Землёй и Природой, поклоняются красоте, страстно ненавидя Бога-отца, и снисходительно, почти на грани жалостливого благодушия, относятся к Его Сыну, Иисусу Христу, как к неудачливому собрату по несчастью, а не как к Богу-сыну, искупившему грехи Людей, и спасшему мир, всё это ткань и нить, тень и волшба одной и той же паутины, натянутой нами для нас, натянутой нами на нас, сплетённой искусной игрой порочного разума, - гигантским пауком-штопальщиком, пауком прядильщиком, незнающем Любви, и гордящимся своей непорочностью, как неким атрибутом власти мертвеца над Царством Живых, могильным перстом, алтарём-монументом в его сердце, жрецом Смерти, жующим души ржавчиной своей совести, научившимся плести стальные кружева из кожи своего одиночества, и цеплять их на солнечный свет. Луна отбрасывает его тень на ржавых механических мертвецов нашей памяти, на измученные электричеством кости распотрошенной беспечностью Земли. *** Ветер в пожухшей траве, играет прядками памяти, плетёт нити воздушных оков, словно обрывки серых снов в седой голове. Колдует, сражаясь с небесным разумом, и неразгаданностью вершин, в горах сизой мудрости, по весне. Средь этих вершин – ты. И всегда один… Ты всегда один летним днём на пороге вечернего часа, встречаешь знакомой болью разлитый по облакам закатный свет, целуешь море, или скалы, или леса, или бегущие мимо шпалы, и ветер, спутник солнца шалый, развевая твои волосы, бежит за солнцем вслед, рассеивая облака, вращая вечность, и, заметая следы бесконечности, исполненные твоей неразделённой мечтой о красоте, поёт и свищет - о пустоте - о земной пустоте всех высот, недоступных, бесплодных… Только ветер гуляет по ним - он влюблен в звёздный свет! Но в ночи, на поляне мерцающих звёзд, одинок и он, в тихом счастье встречая бледный рассвет. *** Мы – одинокие трещинки в вечной стене Времени/Жизни/Смысла/Абсурда, Порою срастаемся так же абсурдно, Топя свои сущности в пряном вине. Жизнь зазывая песнями… Смысл заедая поедом. Время растянуто/стянуто объёмами игрового пояса. В полюсе – только стена Забвения. В ней наши трещины тёртые семенем. В ней наши женщины, тёртые Временем (в нём наши фокусы, слитые с бременем), шутками жизни, абсурдами действа… Любо/прелюбо/ и просто – бездейства. Смысл заглушая проедом, и сокрушая знанием, что мы изменим своим осознанием: не индивиды мы - мелкие трещины… Грешные вечно, с рождения грешные… Рай на земле обрести своим знанием? Время абсурдно, - истёрто сознанием: в нём перемешено в кашу величие, грязь, красота, нагота, и приличия… Осы и пчёлы. Плоды и навоз. Склизь тёмных луж, отмывающих лето; птицы, летящие с юга к весне… Смерть, приходящая в сказочном сне (о, этот сон - Затаившийся где-то: в скуке ли? В счастье ли? Или в войне?.. В слабости сердца; в хмельном ли вине?) – мы заглушаем его, и не спим. Дремлем, скитаемся, что-то едим… И оседаем, как рыбы, на дно Мира, в котором нам жить суждено в счастье (которое нам не дано). Бьётся о стены, живя между стен, Кружится – тлен - средь обжитых квадратов. Маски с собою забрав с маскарадов, Тихо сдаёмся в предсказанный плен… *** Весенний дождь разбередит сердце, склеит осколки памяти, захлестнёт голову свежим хмелем – сквозь его капли, в его потоках, в молодой свирепой силе весеннего дождя я увижу все континенты, захлестнутые дождливой пеленой, затопленные ручьями, заполненные лужами, в которые ещё будут отражаться седые летние звёзды. Весенний варвар, весенний великан дождь, - от небес до земли, - молодой, неукротимый,– бродя, он уходит в землю, - его смех бриллиантовой пылью овевает стены, растения, мостовые. Его дыхание, свежее, пьянящее, бодрящее, как глоток бешеного шторма в безотрадной, тихой городской степи, наполняет душу радостью, насыщает сердце серебристым смехом, одевает в паруса истосковавшееся по буре тело, и влечёт его, влечёт их всех на просторы, истинные просторы из под мраморных кровель и бетонных шатров, из под уставших, уснувших крон, влечёт к птицам, в небесный простор, показаться на глаза великану, влечёт в поле – показаться матери Земле, влечёт в море – поиграть с самим собой, влечёт в бурю – испугать своё трусливое, осторожное «я», показать ему и всему, что есть вокруг: я и есть буря и ветер! я и есть вихри и дождь, я и есть влага, я и есть земля, я и есть небо, упавшее на землю, и растворяющее на её груди в потоках мыслей, питательных мыслей у корки земли. Однажды я исчезну с её поверхности, пропаду с её горизонта, превращусь в камень или глину, в траву или в куст, в пыль или в тлен – но, сколько бы времён не прошло, когда-нибудь я вернусь на землю с ветром, с вихрем, с бурей, вернусь каплей ливня, и в ручье пробегусь, протанцую, промелькну под седыми звёздами радостной частичкой бытия, на миг вернувшегося в свою хмельную весну. *** Не прошу у свечей пряных слёз. Не прошу я сердечных свиданий. Не прошу ничего, что бы ангел принёс На алтарь моих горьких и сладостных грёз, Кроме долга извечных скитаний. Пусть минует душа моя рай, или ад, Без чудесных иль жутких свиданий. Не прошу пышных тризн и посмертных наград, Не прошу горьких слёз средь богатых оград. Только радости воспоминаний! – Я хочу по дорогам вселенским брести Без тоски и любовных терзаний, Я хочу яркий мир в свой мирок принести, Я хочу вслед за солнечным светом идти, И не знать одинокий страданий,– Пусть дорога мне будет посильной судьбой - Не прошу я иных испытаний. Только в памяти лишь бы теснились толпой, Разноцветной, весёлой, и тесной гурьбой Блики радостных воспоминаний. Где я буду один, раз король Лунный Свет, Мне раскатит тропинку познаний? Я спрошу у него самый мудрый совет, И в ночи получу самый древний ответ: Жизнь – стезя бесконечных желаний. На стезе возвращаются в недра земли, Не снеся мимолётных скитаний. Мы – бродяги в её разноцветной пыли, И куда бы по тропам своим не брели, Будем в центре своих мирозданий. *** Сквозь дыру в голове моей в мысли ползёт тишина, словно манка из ртов умиравших во мне малышей, со слюнями, слезу вышибая, и холод от самого дна, как покров… Я плююсь – это камни, смеюсь – это кости. Я кричу, извергая вулканы. И ветрами тошнит меня в строну солнца; и травою смердит от меня, душит - жажда умыться в дожде, - и в грязи (в водопаде, в ручье меж камней), утонуть средь песков на морском берегу… Улететь сытой чайкой, и сгинуть голодной над бездной морской. На раздольном, Великом солёном Лугу. Надышаться - своим королевским узором в морозные стёкла, потоптаться - по снежным просторам и кроличьим норкам, надсмеяться: над мудростью старших, наивностью младших; и весть мир изжевать сапогами в рассветную бурю. Задушить себя пышных волос водопадом, запереть себя в форте сосновом, обвить себя мхами, и в зверьё превратиться, и сгинуть в том логове новом, что загажено прошлых поэтов стихами – завернуться в их шкуру, и просто издохнуть. Я - мёртвое чучело, рождённое у перекрёстка страстей. Я девица, брошенная в пшеничное поле, Где вороны вьются. Бессильные, злобные… Рыщут в костях нерождённых моих малышей, И никак чернотой своих душ не напьются. *** Утро унылое,- караваном восточным серые тучи по небу, на Север, всё идут и идут, невезучие, умирать в ледниковую небыль. И всё плачут и плачут, тащась сквозь пучину безмолвного неба. И кричат всё, кричат голосами морозными их погонщики – ветры со всех концов света. Не великое диво – затмить солнце осени, и нестись табунами, волнами, продираясь сквозь снежные горные проседи, обезумевшими скакунами. Север, Север! – Заносчивой вьюгой рассыпаться, и расплакаться влагой кристальною. То плестись, то нестись через все концы света безголосой тоской беспечальною. Всё скитаться от края – до края по небесной степи бесприютной, и пастись, никогда насыщенья не зная, над землёю моей неуютной. *** Отрицая мещанские ценности, спрессованные в каменных муравейниках я выбираю жизнь! Прочь, прочь от её изменников, жующих бумаги, глотающих бренности… Я плыву мимо них по ходу-реке Неизменности, я лечу мимо них… И мне кто-то кричит: «Держись!» «За что? – вопрошаю я, - за эту реальность лжи? За того, кто вьёт верёвочки, кто тянет до одури струны моей души?» «Ну и тони тогда! И лети-улетай, чудная! Не греши! – Поспеши-поспешай давай – за счастьем в свои миражи». И боюсь я ответить: «в Раю, стало быть, не души»… Да хоть весь исходи его и обшарь, от края до края… Но и вам, муравьям, не обрящить бумажного рая, До каких бы не вырос заоблачных статус вершин. Всё одно – мелкота. И в зените блестят, как горят только чванные горы облизанных блюд и подлизанных задниц. Как трофеи от жизни – обрывки прогулянных пятниц, и домашний уют, где над койками плазмы парят. И по плазмам плывёт ваша жизнь на картонных коробках, в пакетах, - в стае серых судов, жадных мыслей, и похоти снов. Подаются мечты к переполненным дрянью обедам, как солонки. И в сети плывут косяки-океаны мозгов… *** Уйди в леса, в зелёный мир Земли. Забудь про Солнце и поля под ветром. Живи в весне, и ожидай Весны. Танцуй в закате и гори с рассветом. Печали летней ночи так чудны… Забудь про свет, что день тебе пророчит, Купайся в чистом серебре Луны. Забудь про сон, вглядись во Мрака очи: Забавы дня грядущего пусты, Когда ты пригубил вина из кубка Ночи! Лишь здесь, в лесах, в глубинной темноте, Сияют звёзды первозданной болью. И только здесь чиста своей любовью Земля, в своей невинной наготе. *** ночь учит нас тишине… звёзды нас учат, перегорая там, в вышине: «жизнь – только случай», нет ничего в глубине – той, первозданной силы могучей. «все мы сгораем, сами с собою, наедине»… но, поклоняясь ночи певучей, летней, горящей глазами, и звёздною россыпью, и светлячками в траве, мы полагаем, что жить вечно – лучшее, и выражаем словами, слезами, делами, бредя к счастью неверной поступью, что мы имеем, мы вправе: уподобится звёздам, сгорающим там, в глубине. и, наполнив отчаянье грёзами, мчимся, не к центру земли, а к луне. будто там ночи нет! будто там – ближе свет от того, что мы ищем все жизни, прожитые нами, но находим только в земле, только в иле, под валунами, растворяясь в песках, и траве. так чему ж учит ночь? что горящее сердце не вечно, что тьма бесконечна, что время уходит прочь, и что смерть нельзя превозмочь? или тому, сквозь тьмы пелену пробивается свет миллионов сердец? и тому, что на утро приходит ночи конец? да, - потому что лишь в вечном смертельном плену жизнь обретает для нас свою истинную глубину.