Дружба крепче стали

Дружба крепче стали, дороже жизни, только что-то изредка колет в грудь. Не подать ни лапу, ни даже виду, по ночам себя умолять: забудь! Днём болтать о разном и несуразном, думать вместе попросту о простом; по ночам — тоскливо в лесах шататься и следы уныло сметать хвостом. Дружба крепче стали; важнее звёзды для того, кто другом своим ценим. И Бродяга несколько лет не может долго оставаться совсем один; одиноким быть — слишком много думать, позволять тоске раздирать ножом верную, но глупую пёсью душу. Он живёт под маской: всё хорошо. На уроках он расточает шутки — как всегда, обыденно, всем назло и обводит взглядами скулы друга, думая: везёт или не везёт?; по привычке с девушками свиданья — каждая пошла с ним бы под венец. Ночь не спит, один в замеревшей спальне; небо вспышкой молнии за́лил Зевс. Ловит взгляд туманный, с утра чуть сонный, провожает шутками в новый день и, бросая в сумку "Зельеваренье": ты красивый, Джейми, хоть и олень. Пусть и скажет кто-то, что всё напрасно, он ответит тихо: учись любить. Удавиться проще на шпиле башни или спрыгнуть вниз, чтобы всё ж забыть взгляд лукавых глаз; он вонзился в душу, к нежной глубине проложил там путь. Пёсий взгляд — в ответ до чужого сердца. И Бродяга хочет там утонуть, но оно заполнено рыжим светом — блеском и огнём не его волос. Чтоб тонуть в пожаре чужой люболи, он свою не всю сквозь огонь пронёс... Травяной оттенок — не цвет цикория; чёрный антрацит — не заменит медь. И Бродяга знает: в его ладонях долго может яркий огонь гореть. Он ревнует. Бесится. Улыбаясь, чувствует свой собственный тусклый взгляд. Под гитару песни печально шепчет, зная, что он видим лишь для Плеяд, что глядятся ночью в окно гостиной, мертвенным лучом начертая свет. Он сидит в гостиной пустой и тихой, мрачно подмечая: а солнца нет... Звук отлипших от циферблата стрелок по ушам набатом четыре бьёт, но в тоске собачьей неважно время; только вера в то, что она пройдёт. Но не знал Бродяга, дымя сигарой, сколько же ещё не прошло ночей с сонно-грустным взглядом из-под полога, в полумраке плавящихся свечей. И не знал Бродяга, что сколь суровым, стойким, сильным ни был бы человек, удержать на сердце любовь и нежность — тяжелее, чем совершить побег от себя, от боли, от вечной скорби, из скелета с прошлым — в суровый мир. Он же сделал всё — и немного больше. Удержал. Сбежал. Уберёг. Простил. Но узнал Бродяга, что этим — проклят, лишь когда шептал имена в бреду; и в конце, пронзаемый чёрным роком, понял, что всю жизнь посвятил ему.