Monster

Я ненавижу тебя, русская сволочь. Больше всего на свете. До сжатых кулаков, до горящего взгляда, до впившихся в ладонь ногтей. Ненавижу. Я знал, что всё будет так. Внутренние монстры, расшалившись, всегда одерживают победу над людьми. И не людьми. И всё равно пришел к тебе. Остался, глядя в твои васильковые глаза. Теперь же, когда в этих глазах появляется холодный аметистовый блеск, я готов ко всему. Ты можешь сделать со мной что угодно в эти минуты, и, знаешь, мне не страшно. Мне уже нечего терять, и я остаюсь с тобой, даже когда особенно плохо, когда нет живого места, когда кровь вперемешку со спермой, когда Великому мне не удается сдержать слезы. И я всё равно рядом. Чаще двух раз в неделю это не происходит. Но очень сложно предугадать, когда монстр внутри тебя проснется. Невозможно предугадать. Когда твои глаза вспыхивают, я всегда действую по четко отработанной схеме, на автомате. Запереться в ванной, под теплый душ, быстро растянуть себя. И уж лучше, чтобы, когда я выйду в коридор, ты с силой впечатал меня в стену из-за того, что я заставил тебя ждать, чем потом ходить с порванным задом. Гораздо проще, если это происходит, когда ты пьян. Тогда твои движения становятся гораздо менее четкими, точными, и мы находимся примерно на равных. Тогда у меня получается блокировать твои удары, материть на немецком вперемешку с русским и спихивать на пол. Потом лишь остается ждать, пока ты не заснешь, бормоча что-то об СССР. После измывательств над моим телом ты всегда отрубаешься. Когда ты трезв, убежать или вырваться невозможно, да и я бы не стал рисковать. Твой монстр становится расчетливым и хладнокровным садистом, ему приятно причинять мне боль. Вот в такие моменты действительно плохо. Самое страшное — это армейские сапоги. Я прячу их, выбрасываю, но у тебя их, кажется, нескончаемое количество. Это отвратительно — лежать со связанными руками и слышать, как ты ходишь по комнатам в поисках своих сапог. Это ужасно — чувствовать, как острые шипы на подошве вонзаются в кожу, и, дергаясь от каждого удара, ударяться головой о батарею, к которой привязан. Но самое худшее — не это, а твои слова. В такие моменты ты обычно зовешь меня немецкой шлюхой. И мне до чертиков обидно, потому что, несмотря на твоего внутреннего монстра, я всё еще с тобой и никогда не ложился под другого. У меня даже мысли такой не было. Но потом я вспоминаю, что это не ты, а монстр внутри тебя. И, раз ты сам не способен его преодолеть, то это сделаю я. Я ж Великий, в конце концов! И тогда я начинаю шептать. Как молитву, как мантру, тихо, сбивчиво, повторяя раз за разом. Ванька, Ванюша, Ванечка... Я шепчу, и сразу перед глазами твой образ, а не твоего чудовища, которое избивает меня. Я не теряю надежды, ведь один раз твои глаза на несколько секунд стали васильковыми, но потом в них началась борьба, и снова фальшиво-идеальный аметист заставил меня съежиться. Но ничего. Однажды мы станем сильными. Однажды мы сможем одолеть твоего монстра. А ради этого можно и потерпеть. Зато, просыпаюсь я от нежных поцелуев около ключиц или в куда-то в уголок губ, и это так похоже на тебя, что я улыбаюсь, еще не разлепив глаза. От ласково обнимающих больших теплых рук, и мне не верится, что еще вчера эти руки наносили страшные удары. От аккуратных касаний умелыми, немного влажными от мази пальцами к каждой ранке, отчего несильно шиплю. Открывая глаза, я вижу васильковое поле и выдыхаю. И, несмотря на безумную боль во всем теле, в такие моменты я счастлив. Ведь теперь со мной не Брагинский, со мной Ванька, такой родной, теплый и мой. Да, ты со мной лишь пять из семи дней в неделю, но мне и этого вполне достаточно. Когда-нибудь твой монстр исчезнет, и тогда Брагинского тоже не будет. Ничего, я потерплю. А ты, видя, что я уже проснулся, каждый раз начинаешь извиняться заново, сбивчиво шепчешь: — Господи... Какая же я сволочь, Гил, какое я чудовище... — Это не ты, — упрямо и со сна немного по детски-капризно говорю я, отчего ты тепло улыбаешься. — Это твой монстр, которого мы обязательно победим. — Я люблю тебя, — тихо шепчешь ты, легонько прикусывая мочку уха, из-за чего я выгибаюсь в твоих руках. — Ненавижу, — фыркаю я, отчего твоя улыбка становится только шире. Я ненавижу тебя, русский придурок, честно-честно. Но на вопрос "какого черта я всё еще с тобой?!" найти ответ не получается вот уже полгода.