Братишки и Сестренки

Стены в маленькой комнате бункера ежеминутно содрогались от взрывов снарядов. Берлин снова бомбардировали, хотя кого это могло удивить? У местных жителей это давно вошло в привычку. Известка летела с потолка прямо на стол, пачкая ворох документов. Но несмотря на подобные затруднения, человек продолжал как ни в чем не бывало сидеть за рабочим местом, без лишних слов выполняя свою работу. Надеяться на что-то в такое время было глупо. Всем было ясно, что война проиграна, и все мечты и обещания политиков о чудесном будущем германской нации давно уже разлетелись в пух и прах, подорвавшись на советских гранатах. Но никто из обитателей бункера не смел произнести всем известную истину вслух, все лишь продолжали выполнять свою работу, пытаясь спастись в рутине. Вот и Людвиг, следовавший за остальными, все так же продолжал подписывать документы, испачканные известкой. Сам он понимал, что смысла в этом нет, как и во всем ужасе, творящемся вокруг. Но куда лучше подписывать документы, чем думать о криках и мольбах умирающих, что стучат в твоей голове. Выстрел. Солдат рухнул вниз. Выстрел. Еще один. Вновь выстрел. Ранен в плечо. Беготня. Кто-то плачет, кто-то молиться. Предсмертной хрип. Господи, да сколько их? Несвязные, быстрые и отвратительные картины вращались в сознании Людвига, будто прямиком из ада. Нет, вняв в детстве всем рассказам Пруссии о преисподние, Германия не мог представить ТАКОГО. Каждый стон умирающего отдавался в висках тугой болью. Лекарства от этого не было, но со временем можно было привыкнуть и по возможности не замечать. Иногда, во время перерывов, Германия думал о судьбе персонала бункера, судьбе простых связистов и поварих, которые периодически пробегали мимо по коридорам. Все сейчас переживают за свою жизнь, все хотят остаться в живых, все молят об этом, но Людвигу недоступно это чувство. Он- Германия, он- страна, а значит, смерть ему не угрожает. И ему стыдно за это. Стыдно за то, что его невинные граждане умирают, а он, тот, кто был в курсе всех событий, останется жив. Да, побежден, опозорен, но жив. Германия вовсе не хотел такого исхода. Он всего лишь такой же солдат, как тысячи других, что безропотно исполняет приказы фюрера, но он понимает, что тоже несет ответственность. Да, Германия понял, что не любой приказ принадлежит исполнению, к сожалению, понял слишком поздно. Забавно было знать, что и сам фюрер в данной момент думал о своей никчёмной жизни куда чаще, чем о судьбе нации. И, несмотря на все сказки про Бранденбургское чудо, он знал, что это конец, как конец рейха, так и конец его собственной жизни. Остались лишь считанные дни и его тело, по собственному приказу, будет гореть в метре от входа в бункер. Дверь в кабинет Людвига приоткрылась, и на порог, громко стуча сапогами, вошел Гилберт. Германия лишь устал потер переносицу. - Как ты, Запад? Держишься? – в его голосе уже нет той уверенности, что была в начале войны. Да, держусь, еще неделю может и продержусь, успею подписать несколько сотен документов, еще тысяча моих сограждан успеет умереть, испепелиться, сгинуть. Людвиг кивает. - Ничего-ничего, скоро все будет хорошо, мне такое не впервой. Смешно, но мне тоже не впервой. Я еще помню, какие невообразимые ужасы представила нам прошлая война, и как это мелочно по сравнению с этой. А ведь хотелось верить, что таких войн больше не будет. - Запад, ты меня слышишь? - Да, Гилберт, я тебя слышу. Пруссия хмыкнул и продолжил: - Да, дела на фронте идут не очень, но.. - Перестань, кому ты врешь? Хватит повторять этот заученный текст, сбрось свой солдатский мундир и оцени происходящее трезвым умом. Пруссия растерялся и лишь еле слышно прошептал: -Запад.. Гилберт подошел к Людвигу, осторожно положил руку ему на плечо и тихо произнес: - Расскажи, что тебя тревожит? Германия с некоторой грустью ухмыльнулся и неспешно заговорил: - Еще во время прошлой войны я видел, как люди пачками умирали в окопах. Глядя на их страдания, слезы, крики о помощи, я понял, насколько это все чудовищно. Настолько чудовищно, что всякая война, какие бы цели она не преследовала, теряет смысл. Понимаешь, они гибли ни за что, мои граждане... мои братья и сестры, они исчезали в никуда, проклиная все на свете, в том числе и меня. Я боялся потерять их всех и остаться один. Все ломалось. А потом было еще хуже, этот Версальский договор, за смерть своих товарищей они получили вот это. И тогда зародилась эта мысль, закравшаяся в глубины сознания и заполнившая в итоге все вокруг. Реванш, попытка придать их смертям хоть какой-то смысл. Я хотел лишь сделать как лучше, исправить, поэтому и содействовал началу этой войны. А теперь все опять гибнут, и гибнут ни за что. Я боюсь, что из-за меня, на моей земле никого не останется в живых, я боюсь потерять их, как бы я не делал, выходит все хуже, Гилберт. Скоро нас опять посадят на цепь и вновь заставят выплачивать репарации, я довел свой народ до отчаянья, до смерти, и потом, когда всю нынешнюю верхушку расстреляют или посадят в камеры, я останусь один ответственный за все это, право, иногда мне кажется, что лучше бы меня тоже расстреляли. После этих слов в комнате воцарилось молчание. Пруссия развернулся и прошел к небольшому шкафчику, достал из него два стакана и бутылку шнапса. Чуть помедлив, он уверенным жестом разлил содержимое бутылки и вернулся к Людвигу, заботливо поставив напротив младшего брата стакан со спиртным. - Запад, ты не останешься один, помни, у тебя всегда будет старший брат, с чуть меньшим чувством долга, но готовый тебя поддержать в трудную минуту. Я не умру и переложу часть ответственности с твоих плеч на свои, хотя и не считаю, что все сказанное тобой является правдой. Сейчас я вижу, насколько мы разные, ведь я имею другое мнение на этот счет, которое не стану сейчас высказывать вслух, чтобы не злить тебя, но несмотря на это, я все равно тебя крепко люблю, более того, уважаю. Они чокнулись, одним глотком опустошили стаканы, затем Гилберт постоял еще некоторое время возле письменного стола Людвига и ушел, тихо прикрыв за собой дверь. Как подумал Германия, ушел воевать дальше, собственной персоной отстреливаться от вражеских солдат из винтовки и бросаться на танки. Таков был Пруссия, воин, внутри которого пылает еще средневековый дух мужественности, доставшийся в память о Тевтонском ордене. Упрямый, высокомерный, не желающий сдаваться, готовый на все ради победы, совсем другой. Германия остался один, в руке покоился уже пустой стакан, а в голове вертелись мысли благодарности. Даже будучи самым мерзким бандитом, приятно знать, что с тобой есть еще один такой же. Брат, голос которого ты точно услышишь после войны, брат, что не умрет весной 45-го года. Он не оставит тебя.