Черные птицы

Он почти упивался ею, почти наслаждался. Этой болью. Почти свыкся, почти нравилось. Где-то на уголке сознания щепотки оставшегося разума били тревогу, предупреждая о чем-то. Но туман в голове быстро глушил все ненужные мысли, оставляя место лишь для одного – для этой чертовой боли. Как извращённо он ее представлял, практически визуализируя. Рассматривая себя в зеркале, пытаться увидеть хоть что-либо в этом пустом теле, найти что-либо живое, но, как всегда, тщетно. И зеркало рассыпается осколками, и эти осколки врезаются под кожу, пролезают в вены, кровь разносит их по телу, они раздробляют сосуды, заставляя кровь свистать фонтаном, кромсают его тело на маленькие кусочки, расщепляя до атомов… Разум заставляет остановиться, не воображать больше, разум пробивается сквозь туман и заставляет прекратить. И он на миг задерживает дыхание, останавливаясь. Боль не уходит, но, по крайней мере, он ее больше не видит. Пытается вытащить себя из своего же ада, открывает глаза. Темнота вокруг немного расслабляет, можно заставить себя поверить, что пространства не существует, ничего нет – вокруг лишь темнота. Где-то с другого мира донесся звук шагов. Нет, только не слышать, ведь так легко было поверить, что ничего не существует, так легко было забыться в боли, не вспоминая ни о чем. Но шаги не прекращались, где-то на первом этаже кто-то не прекращал ходить, туда-сюда, словно испорченный маятник. Значит, она уснула. Драко Малфой сильнее вжался в кресло, будто оно могло спрятать его в этой темноте. Но момент забытья уже прошел, он уже различал очертания комнаты, луну в тучах, ветки дерева в окне. Он слышал шаги отца внизу. Туман в голове рассеивался, мысли стали ясными и рациональными. Но от этого никак не ставало легче, потому что все было чертовски плохо. И он не пытался ничего сделать, потому что не видел ни одного выхода из ситуации. Поэтому продолжал сидеть в своей комнате, давая мыслям ширять над ним, словно плотоядным птицам, что вот-вот накинуться, вопьются своими клювами в плоть и разорвут на части. Он опять начал представлять, стаю кружащихся над головой птиц, больших, изуродованных, голодных, снующих вокруг в ожидании новой жертвы, нового куска падали на обед. Он чувствовал их укусы на своем теле, удары их крыльев по лицу и вонзающиеся в сердце острые клювы. Наверное, он уже умер, ведь их еда – мертвые. Но он все еще чувствовал боль. И так бесконечное количество раз – по кругу, представлять свою боль, надавать ей формы, видеть ее. Это было единственное его занятие уже много дней. Он был болен. Понимал, что что-то в его голове свихнулось настолько, что пора бы уже надеть смирительную рубашку, понимал, что это ненормально. Постоянно, сознательно гипертрофировать свою боль, доводя себя до исступления, которое даровало несколько мигов забытья. А потом все наново. Да, он превратился в психа, но в этом полоумном мире – это, по ходу, единственный способ выжить. Ведь в конечном итоге, все сводиться к тому, что самоцель - это выжить, всего-навсего выжить.

***

Драко не услышал резкого хлопка за спиной, поэтому голос за спиной заставил вздрогнуть от неожиданности. - Идем со мной, - тихо-тихо, практически возле уха. Он даже не успел обернуться или подумать, что ему показалось. Лишь чуть слышен запах гари. Кто-то коснулся его плеча, и они сразу аппарировали. Малфой оказался в таком же темном помещении, все еще не понимая, что происходит. Запах гари усилился. Он услышал взмах палочки, и вокруг загорелись свечи. Перед ним кто-то стоял, но парень все еще не мог сфокусировать зрение, чтобы понять кто перед ним. В мыслях он был все еще в своей комнате, и ему было трудно так быстро сосредоточиться на чем-то другом, даже если это касалось того, что кто-то неизвестный вытащил его прямо с дома. - Ей, ты здесь вообще? – голос был однозначно женский, но он не мог распознать его. Малфой пристально смотрел на стоящую перед ним фигуру, скачущие блики исчезали, и он уже мог видеть девушку. Знал, что знаком с ней, но не мог узнать. Она выглядела странно, даже страшно. Взлохмаченные волосы испачканы кровью, некоторые пряди вовсе были красного цвета, порез на щеке, с которого сочилась кровь, неестественно синие губы и странный взгляд, полубезумный, полумертвый. Полы ее мантии – обуглены, оттого и видимо запах гари. Он не мог ее узнать. Он почти уверился, что это очередной плод его воображения. Да, это весьма было на то похоже, эта девушка как ничто лучше воплощала в себе понятие боли. Если бы боль была человеком, то выглядела бы точно так – исчадие из его собственного ада. Малфой уже сжал крепче кулаки, видя, как она подходит к нему, душит его своими тонкими черными от золы пальцами, касается синими губами его горла и вгрызается так сильно, чтобы выпить всю… - Малфой, - ее голос вырывает из пучины этих мыслей. Это голос не из его головы, это голос Гермионы Грейнджер. Его боль говорила голосом Гермионы Грейнджер.