Часть 1
8 марта 2015 г., 19:50
и в каждом из нас — свое сумасшествие, и в каждом из нас живет непреодолимое желание сорваться, кому-то с крыши, кому-то в небо, кому-то с катушек. (с)
'Раз, два...' Чанель медленно отсчитывает, едва шевеля губами так, что со стороны кажется, будто он ритмично произносит какую-то молитву, через раз моргая, чтобы лучше сосредоточиться на словах. '...три, четыре...' Только вот незадача - Чанель не знает ни одной молитвы. В детстве, конечно, мама учила его всем этим религиозным штучкам: и как правильно поставить свечку, и как вести себя в церкви, и как нужно просить чего-то у Создателя; но все эти знания выветрились из шальной головы еще в подростковом возрасте, когда праведное поведение было совсем не к месту, а Библия казалась книгой прошлого поколения. Чанель не молится, хотя все его коллеги делают это перед очередным заданием. '...пять, шесть...' Таймер на бомбе неумолимо приближается к нулю, неприятно подсвечиваясь красным. Чанель двигает длинными пальцами в латексных перчатках медленно, постепенно разбирая опасный предмет, и осторожно снимает крышку, добираясь до главного механизма с переплетением разноцветных проводов. На его лбу выступает испарина, каплями-бисеринами скапливаясь в кожных складках задумчивости и напряженности, и юноша шумно выдыхает и трет уставшие глаза тыльной стороной ладони. Где-то в отдалении он слышит, как хрипит рация одного из его напарников, и как голос из небольшого динамика вещает о том, как проходит погоня за предполагаемым террористом. Он слышит вой полицейских сирен на фоне, приказы остановиться грубым голосом в рупор, нецензурную брань и звуки бьющегося стекла, гнущегося железа, визги стирающихся об асфальт шин - все это смешивается в жутко раздражающую какофонию звуков. Но когда среди всего этого хаоса его чуткий слух улавливает гулкие выстрелы, а затем явственное скольжение тяжелого мотоцикла по грубому дорожному покрытию, внутри что-то обрывается и болезненно ухает вниз. Чанель представляет, как метко пущенная пуля дырявит насквозь широкую грудную клетку, вылетая наружу прямо из ее центра, а за ней, как хвост кометы, тянется тонкая струйка крови. Представляет, как покрытый дорожной пылью мотоцикл становится неуправляемым, и водитель слетает с него, жутко кувыркаясь в воздухе; как он еще несколько метров по инерции скользит по шершавому асфальту, сдирая кожу и ломая кости; как за ним тянутся неровные полосы густой, блестящей в закатном солнце крови; и как безвольное бессознательное тело бесхребетным мешком остается валяться на асфальте, обезображенное и почти выпотрошенное. Чанеля словно захлестывает тяжелая стремительная морская волна, не давая возможности всплыть на поверхность. И он захлебывается. Тонет, погружаясь в беспросветно-темную глубину. Но сквозь толщу воды он все-таки отдаленно различает сбитые дыхания, шорох гравия под толстыми подошвами полицейских ботинков и все ту же ругань; и облегченно выдыхает. Погоня продолжается. Крис, по крайней мере, жив. '...семь, восемь...' У Чанеля потеют ладони, отчего тонкие перчатки по ощущениям больше становятся похожи на вторую кожу, а от талька появляется неприятный зуд. Счетчик на бомбе мигает крайне неутешительно, и это — Черт, черт, черт. Чанель слишком отвлекся, сосредотачиваясь на посторонних звуках и давая волю ненужным эмоциям, из-за чего теперь приходится действовать в разы быстрее. Перед Чанелем встает страшный выбор всех саперов. Красный или синий? Тонкие проводки упругими нитями тянутся куда-то вглубь механизма, словно насмешливо переплетаясь друг с другом. Искусственное освещение мелкими бликами играет на них, скатываясь по гладкой глянцевой поверхности. Кровь горячими сгустками, словно тяжелыми молотами, стучит в висках, отчего липкая от пота кожа покрывается зудящими красными пятнами, а к горлу подступает противный рвотный ком. — Чанель, решайся, чтоб тебя! Орет кто-то почти над самым ухом, и у Чанеля все внутри обрывается, а дыхание на несколько секунд останавливается полностью. Кажется, будто само время вокруг замирает. '...девять...' Чанель больше на автомате, чем осмысленно перекусывает дрожащими в руках щипцами более отдаленный красный проводок и с силой зажмуривается; сжимает веки настолько сильно, что перед ними хаотично начинают плясать разноцветные мушки. Вокруг тихо так, что в ушах звенит. Кажется, будто все находящиеся в помещении даже перестают дышать. Чанель позволяет себе открыть глаза и осмотреться по сторонам, болезненно ущипнуть себя за руку в неверии и, наконец, посмотреть на замерший на бомбе таймер - в душе разливается приятное тепло от осознания того, что все прошло успешно. По крайней мере, так всем кажется до того момента, как '...десять...' По рации между руганью и ором можно различить новость о том, что здание в самом центре самого элитного района города взлетело на воздух вместе со всеми находившимися там богатейшими людьми и представителями власти. Чанелю хочется одновременно и смеяться и плакать, когда из, как выясняется, фальшивой бомбы под музыку выскакивает какой-то безумный клоун, раскачиваясь на пружине, - в его широко открытом рту небольшим комочком торчит ярко-оранжевая записка. Чанель воровато оглядывается и незаметно для остальных вытаскивает скомканный листок, бегло читая одну единственную строчку и пряча послание в потной ладони. И все-таки не удерживается, чтобы не прыснуть в кулак, потому что 'Когда взрываются бомбы, в этом нет ничего личного'. Потому что Крис, обдолбанный террорист, отправляет Чанелю записки в самодельных бомбах, цитируя Паланика. Какая пошлость. ✖ Ифань, он же Крис, всегда был скверным мальчишкой, отравляющим Чанелю жизнь. Они никогда не ладили и постоянно ссорились - находится по одну сторону баррикад явно не их стиль: будь то детская игра в 'ковбоев и индейцев', в которой ковбой-Чанель и индеец-Ифань самозабвенно валяли друг друга в грязи, скрипя зубами и краснея от какой-то совершенно неясной ярости; будь то противостояние двух школьных баскетбольных команд, каждая игра которых сводилась к тому, чтобы уложить капитана-противника на лопатки; будь то ухлестывание за одной девчонкой, так, чисто из принципа. Просто Чанель и Ифань всегда были слишком похожи. — Уйди с моей дороги! Эту фразу они ядовито выплевывали друг другу с завидным постоянством. Угловатые мальчишки-подростки будто находились в узком тоннеле, постоянно пихаясь, стараясь избавиться от конкурента и ужалить как можно больнее и обиднее. Оба страдали юношеским максимализмом, и никто не мог смириться, что идет одной дорогой со своим, как казалось, заклятым врагом. Ненависть захлестывала их как соленая океанская волна. А только ли ненависть? Это случилось промозглым осенним вечером в темной подворотне вдали от посторонних глаз. — Проигравший навсегда уйдет из жизни победителя, — диктует свои условия решительно настроенный Чанель, метая молнии в сторону долговязого Криса, смотрящего с каким-то безразличием. — Можешь уже бежать домой и паковать вещички, Цаньлэ, — издевательски тянет он, зная, как Чанель бесится, когда коверкают его имя. Чанель звереет, в один прыжок оказываясь прямо перед Ифанем, и одним мощным ударом почти сбивает того с ног. Он по-настоящему рычит, когда противник гаденько усмехается, сумев удержать равновесие. — Бьешь как баба, — ядовито кидает он, откидывая с глаз рваную выбеленную челку и сплевывая на асфальт сгусток соленой крови. А дальше обоих захлестывает совершенно звериная ярость. Они сцепляются как натасканные на убийства бойцовские псы; катаются по грязному асфальту, раздирая об него одежду и ладони с коленками вкровь; бьют друг друга с такой неконтролируемой злобой, что даже не чувствуют боли. Из рассеченных бровей по заляпанным грязью лицам струится насыщенно-алая жидкость - от нее щиплет глаза и почти ничего не видно, но отступиться - значит проиграть, поэтому оба стоически терпят, продолжая наносить удары почти вслепую. Голова гудит и раскалывается, ее будто как гайку прокручивают на резьбе позвоночника. Дышать становится почти невозможно, и вдохи больше напоминают сдавленные хрипы, словно в кране кончилась вода. Чанель, сам еле стоя на дрожащих ногах, хватает Ифаня за грудки, изо всех оставшихся сил встряхивает и припечатывает к обшарпанной кирпичной стене. Взгляды обоих встречаются, грозясь прожечь в друг друге по несколько дырок. Чанель на мгновение замирает, потому что они с Ифанем сейчас настолько близко, что на двоих одно дыхание, и кровь в венах начинает бурлить с новой силой от каких-то странных, неизвестных доселе ощущений: окровавленные светлые ифаневские волосы липнут к вспотевшему лбу; а с жадностью хватающие воздух губы совершенно неправильно приковывают взгляд и манят припасть к ним своими с особенной страстью. От Ифаня пахнет кровью и потом, и этот запах как совершенно особенный афродизиак действует на Чанеля, срывая все мыслимые и немыслимые заслонки. — Какая же ты язва, Ифань, — шепчет он прямо в опухшие от ударов губы, проводя по ним языком, сходя с ума от терпкого стального вкуса крови, — Как же я тебя ненавижу. Губы у Ифаня шершавые и неподатливые, как и он сам, прижатый к стене, почти сломленный, но непобежденный. И целовать его, это как пробиваться через джунгли, размахивая мачете и преодолевая постоянное сопротивление. Руки машинально ложатся на напряженную шею, а поцелуй становится жестче, настойчивее и глубже - его даже сложно назвать поцелуем, скорее, очередная битва за превосходство, потому что Ифань уступать не намерен, кусаясь и перехватывая инициативу; он отталкивается от стены и впечатывает Чанеля в противоположную - тот больно ударяется затылком, злобно шипит и в отместку кусает нижнюю ифаневскую губу, оттягивая. — А ты просто заноза в заднице, Цаньлэ. В тот вечер их отношения кардинально изменились. В тот вечер сильная ненависть переросла во что-то еще более сильное и разрушающее. ✖ Когда ближе к ночи, Чанель шуршит ключами в замочной скважине, небольшая захламленная съемная квартира на окраине города встречает его абсолютной тишиной и душной темнотой, пропахшей всякими медикаментами. В раскрытую ладонь тычется большой мокрый кожаный нос, а между длинными пальцами проходится шершавый язык. — Привет, Марли. Ты еще не разгромил наш дом? Кремовый лабрадор-ретривер счастливо машет хвостом; скулит, словно что-то отвечая на своем непонятном языке, и лижет щеки сидящего перед ним на корточках парня. Тот треплет его за ушами и, небрежно скидывая в угол кроссовки, проходит вглубь квартиры, отмечая, что по всему полу в кухне разбросан собачий корм и перевернуты стулья. Из единственной комнаты, в которой помещается только шкаф и двуспальная кровать, по полу струится бледный свет от маленького настенного бра. Пожелтевшие от времени обои в некоторых местах отклеились так, что можно прочитать на газетах под ними новости многолетней давности - Чанель иногда даже специально отрывает клочки, потому что это в какой-то мере даже немного волнительно - это как узнавать что-то настоящее, счищая толстый слой фальшивки. Ифань лежит на смятых простынях, сложив подушку под головой треугольником, и читает очередную умную книжку, иногда задумчиво хмуря брови (так, с первого взгляда, и не скажешь, что этот парень - террорист в международном розыске). На нем нет ничего, кроме эластичных черных боксеров, и тусклый свет беспрепятственно скользит по его подтянутому телу, играет на выделяющихся мышцах и путается в торчащих иссушенных белой краской волосах. Он полностью погружен в чтение и, кажется, совсем не замечает облокотившегося о дверной косяк Чанеля. — И долго ты еще собираешься меня игнорировать? У Ифаня отличное боковое зрение. — Ровно столько, сколько ты намерен сжигать меня взглядом издалека. А еще Ифань отлично умеет играть на нервах Чанеля. Он ухмыляется, так и не глядя в его сторону, и почти бесшумно перелистывает страницу, подцепляя ее длинными пальцами за самый краешек. Ифань действует на Чанеля как красная тряпка на быка - изорвать, уничтожить, истоптать. Его непокорный, совсем как у него самого, характер хочется изломать в нескольких местах как хребет. Ифаня хочется подчинить, прижать к ногтю и раздавить. А еще Ифаня хочется. До стертых в пыль зубов хочется. Чанель с остервенением вырывает из рук блондина злосчастную книжку, не глядя отшвыривая ее в сторону, - с глухим стуком она отскакивает на потертый паркет от стены. Ифань провожает ее безразличным взглядом и упирается в чанелевскую грудь коленом, когда тот наклоняется к нему так низко, что они почти соприкасаются носами. Тот ерошит свои жесткие черные волосы, торчащие ежиком, и почти физически ощущает, как всю радужку черной нефтяной каплей заполняет зрачок. На лице Ифаня напускная скука, а в глазах так и пляшут черти. Его плечо аккуратно перевязано эластичными бинтами, под которыми, наверняка, свежие швы - значит, в сегодняшней погоне его, все-таки, зацепило. Он обхватывает пальцами острый чанелев подбородок и улыбается словно змей-искуситель. Яд так и льется из его уст. — Какие мы грозные. У малыша-Цаньлэ не задался день? Чанель скидывает руку со своего лица и с силой давит на ифаневское больное плечо, заставляя того болезненно зашипеть и лечь на спину (бинты почти моментально напитываются горячей кровью из-под разошедшихся швов). Он нависает сверху, заводя руки блондина за голову и прижимая их к пружинящему матрасу за запястья, и пристально смотрит, изучая спортивное тело под ним: вся чуть смуглая кожа усыпана шрамами и созвездиями родинок - Чанель знает наизусть расположение каждого, но ему просто нравится скользить по ним жадным взглядом и водить мягкими подушечками пальцев, а потом очерчивать неровные контуры влажными губами, наблюдая, как бархатистая кожа покрывается мурашками от жаркого неровного дыхания. — Какой же ты ублюдок, Ифань, — почти восторженно выдыхает он, прикусывая светло-коричневую бусину соска и срывая с губ блондина чуть более тяжелый, чем обычно выдох, — При обрушении здания ведь пострадали невинные люди. Ифань без труда освобождает руки и с легкостью приподнимается, кладет широкую ладонь на стриженый затылок Чанеля и обжигает горячим шепотом покрасневшую от нахлынувшего возбуждения ушную раковину: — О какой вине ты говоришь, Цаньлэ? Что такого должен сделать или не сделать человек, чтобы считаться виновным или нет? Убить, предать, ограбить? А может быть просто подумать о чем-то нелицеприятном? Что такое вина и чем она измеряется? Подумай об этом, мой дорогой Елли. Томный ифанев шепот лишь распаляет желание, подводя к черте абсолютного безумия. Чанель сжимает в кулаке светлые волосы на затылке и тянет вниз, заставляя блондина запрокинуть голову, - острый кадык в нетерпении дергается вверх-вниз под начинающей покрываться испариной кожей, и Чанель не удерживается и кусает его, проводя языком, на кончике которого легким послевкусием остается мускат и свежий пот. В голове звенит, а глаза застилает мутно-молочная пелена вожделения и похоти. Ифань - порок в человеческом облике. Его длинные ноги идеально ложатся на чанелевы плечи, а острый язык совершенно безумно сплетается с языком брюнета в диком танце страсти. От этих невероятных жалящих поцелуев, больше похожих на соревнование по причинению боли партнеру, кровоточат губы, в бешеном ритме заходится сердце, а возбуждение зудящим комком скапливается внизу живота, посылая электрические импульсы по всему разгоряченному телу. Зубы Чанеля плотно смыкаются на ифаневой шее, прямо на вздутой бешено пульсирующей артерии, и это совершенно непередаваемое чувство - ощущать на самом кончике чувствительного языка сбитый сердечный ритм партнера и знать, что тот точно также сгорает в агонии, в нетерпении опускаясь на прохладные шершавые простыни и утягивая за собой в крепкие объятия, словно в черную бездну на дне морском. Ифань отдается полностью, получая взамен такую же самоотдачу и от Чанеля. В объятиях друг друга они тонут как в зыбучих песках - тем сильнее, чем больше сопротивляются, стараясь подчинить другого. Они хотят получать все без остатка, и вместе им the world is not enough. Но как говорится, it is such a perfect place to start. Воздух в комнате спертый и насквозь пропахший запахом пота и страстного вожделения. Этот удушающий коктейль струится по стенам и оседает конденсатом на окнах, отчего с улицы может показаться, что жильцы решили устроить в квартире импровизированную баню. Если присмотреться, можно даже увидеть повисший под потолком пар, напоминающий бледный утренний туман - влажный и заполняющий тяжестью легкие. Пошлые стоны, вперемежку с влажными шлепками и рваными хрипами эхом отскакивают от стен и просачиваются в щели в старом паркете (наверное, они густым эфиром капают с потолка соседей снизу, одурманивая не меньше, чем их виновников). Музыка страсти разливается по дому как горячая вода по ржавым трубам, проникая в каждую квартиру и отдавая свой невероятный жар всем мерзнущим и нуждающимся - они не скрываются, они заполняют собой все холодные пустоты, покрывают их стенки тонкой пленкой отчаяния и тяжелой безысходности. О них знают все, одновременно не зная о них ничего. Когда их почти одновременно накрывает плотным покрывалом экстаза, как тяжелой шипящей штормовой волной, кажется, что звенящие стекла вот-вот вылетят из облупленных продувающихся деревянных рам. Что сплетенные тугим клубком стоны наслаждения выкатятся прямо на холодный асфальт и, гонимые суровым осенним ветром, отправятся за самый горизонт. И какими бы суровыми и непокорными они оба ни были, засыпать в теплых, почти горячих объятиях друг друга становится жизненно необходимо. Чанель любит прижиматься к сильному по крытому испариной телу и утыкаться носом между ифаневских лопаток, полной грудью вдыхая терпкий запах мужчины. Ифаню нравится гладить сцепленные в замок руки на своем животе. И пусть он никогда не признается, но с Чанелем он чувствует покой и безопасность. Каждый из них без труда может постоять за себя, но по отдельности они более чем беззащитны. Когда по чанелевой коже легонько проходятся подушечки чужих длинных пальцев, он невольно вздрагивает от нахлынувших вдруг воспоминаний - у Ифаня пальцы шершавые из-за образовавшихся на них рубцов. Чанель вспоминает, как тот самолично сжег кожу до мяса концентрированной кислотой, чтобы избавиться от отпечатков; как от совершенно зверской боли не мог ничего делать, и Чанелю приходилось буквально кормить его с ложечки и даже одевать - как бы странно это ни прозвучало, но именно эти моменты Чанель бы отнес к разряду самых счастливых (не потому, что блондин страдал и мучился от боли, но потому, что он в нем нуждался). Правда Ифань сказал тогда, что, если выжигать отпечатки, они все равно потом проявятся, только зарубцуются и будут нечитаемыми. — Не волнуйся, Цаньлэ. Скоро я навсегда уйду с твоего пути, как ты и хотел. Мой пояс смертника уже заготовлен. Смазанная фраза на грани сна и реальности звучит как гром среди ясного неба, словно детонирует заложенная когда давно бомба внутри Чанеля. — Твой...что? Скрывая дрожь в голосе, переспрашивает он. Но Ифань не отвечает (наверняка, притворяясь, что уснул). И Чанель говорит уже в пустоту фразу, которая вертелась на кончике его языка уже много лет — Знаешь, Ифань, если выжигать из сердца чувства, на нем тоже останется рубец. Но чувства все равно не исчезнут. ✖ 'Раз, два...' Ярко-красные цифры на таймере очередной бомбы, кажется, мучительно медленно отсчитывают, неизбежно приближаясь к нулю. '...три, четыре...' В одной из комнат огромного высотного здания стоит звенящая тишина. Лишь слышится тяжелое дыхание и звуки паники с улицы: сирены пожарных и полицейских машин и крики напуганных эвакуированных людей. Чанель совсем один, перед ним прикрепленная к стене очередная самодельная бомба (на этот раз не фальшивая - это видно с первого профессионального взгляда). '...пять, шесть...' В голове Чанеля такая же звенящая пустота, и мысли совершенно не хотят формулироваться. Он смотрит, не моргая, на таймер, словно загипнотизированный, а потом с остервенением срывает жмущие латексные перчатки - они рвутся в нескольких местах - и отшвыривает их в противоположный угол. Он все решил еще до того, как настоял на том, что сегодня хочет работать в одиночестве. Что сегодня он справится один. Он набирает заученный наизусть номер, несколько раз промахиваясь, не попадая по сенсорным клавишам. '...семь, восемь...' — Я не буду обезвреживать эту бомбу, — решительно кидает он без предисловий и приветствий. Ифань на том конце холодеет и сначала даже не может подобрать слов. Он беспомощно открывает и закрывает рот, как рыба, выброшенная на берег. Жмурится до цветных кругов перед глазами и с трудом может унять тремор рук. — Ты не можешь! — почти выкрикивает он, — Это глупо! Чанель заливисто смеется как какой-нибудь умалишенный. — Ну так прийди и останови меня сам, гнусный террорист! У тебя 20 минут. '...девять...' Ифань не придет. Чанель знает это. Здание оцеплено, вокруг куча полиции. Террорист в международном розыске не станет рисковать собой ради какого-то сапера, тем более, когда их организация планирует грандиозный теракт, задействуя смертников. Надеяться на это, действительно, глупо. Чанель приваливается спиной к холодной стене, закидывая на методично пищащую бомбу руку, как если бы она была его давним другом; упирается затылком в бетон и расслабленно прикрывает глаза. Странно, но ему почему-то совсем не страшно. — Наверное, сейчас самое лучшее время для молитвы, да? — спрашивает он у тишины, и на его губах застывает легкая, почти блаженная улыбка. Чанель не умеет молится. Да и не богохульник он, чтобы вымаливать прощение, не раскаиваясь. За высокими панорамными окнами слышатся крики, странные хлопки и выстрелы. Снова выстрелы, от которых Чанель уже невероятно устал. Ифань прибегает взмыленный, когда на злосчастном таймере остается чуть больше пяти минут. За ним тянется алый кровавый след, он хромает (подлый полицейский прием - простреливать коленки), но кажется, совсем этого не замечает и не чувствует боли. Его тяжелое дыхание заполняет комнату так, что выплескивается через край. Чанель смотрит на него, широко распахнув глаза. — Как ты пробился сюда? На выдохе вырывается у него. Ифань падает перед ним, морщась от боли в колене (кажется, будто чашечка крошится, и мелкие осколки впиваются прямо в мышцы); хватает его за плечи и со всей силой встряхивает, а потом бьет кулаком наотмашь так, что у Чанеля трещит голова, а рот моментально заполняется соленой с металлическим привкусом кровью. А потом бьет еще раз. И еще. Сильно. Не жалея, надеясь выбить из него всю эту неизвестно откуда взявшуюся дурь. Чанель терпит; сглатывает кровь, не решаясь сплюнуть; и смеется, так ярко и счастливо, что на мгновение становится жутко; а потом вдруг затихает и плачет, размазывая по лицу окрашенные алым слезы тыльной стороной дрожащей ладони. — Почему ты такая язва, Ифань? — истерично вопрошает он, ударяя его кулаком в плечо, — Я ненавижу, когда ты называешь меня этим жутким 'Цаньлэ'; ненавижу этого несносного пса, которого ты притащил и который совсем как в том фильме; ненавижу твои заумные книжки по всей и без того маленькой квартире. Я так сильно ненавижу тебя и все, что с тобой связано, что не представляю, как буду жить без тебя. Ифань улыбается, наверное, впервые не злобно и без сарказма. Он прижимает к себе Чанеля, кровь которого впитывается в мягкую ткань рубашки. — Глупенький мой. Глупенький мой Цаньлэ, — говорит он, заботливо поглаживая дрожащую от нахлынувшей истерики спину, — Я ведь тоже тебя люблю. Вот так просто. И это '...десять.' Взрыв оглушает. Огромные куски бетона падают с высоты, продырявливая асфальт, кажется, до самого центра этой жалкой планеты. Горящие шматы стройматериалов накрывают бегающих в панике людей: простых прохожих, эвакуированных, спасателей, полицейских; погнутая арматура протыкает насквозь. Повсюду крики. Улицу неконтролируемым потоком заполняет паника, словно лавина, от которой нет возможности скрыться. ✖ Под завалами не найдут двоих. Просто Ифань и Чанель всегда были слишком одинаковыми. И Ифань спросит: — Что будем делать теперь? И Чанель ответит: — Мексика не выдает преступников. Просто Ифань и Чанель, наконец, решили пойти одним путем.Вместе.
