white sheets

Я редко бывал в квартире Калума и Эша, всего пару раз, если быть точнее. Здесь всегда пахло чем-то свежим, словно парни никогда не закрывали окна, стены были заклеены плакатами и фотографиями групп с их автографами, в центре гостиной были раскиданы подушки всех цветов и размеров, а возле стенки стоял доисторический телевизор, по которому круглые сутки крутились музыкальные клипы или порно. В спальне же находилась огромная кровать, настолько огромная, что на ней поместились бы и я с Люком, и парни. А их простыни никогда не были белыми. На кухне у них не было стола и стульев, парни предпочитали сидеть на широком подоконнике и рассматривать город. Никогда их не понимал, их жизнь всегда казалась мне какой-то сумбурной и неорганизованной. Слишком творческой для двух студентов исторического факультета неизвестного мне университета. Когда Люк, сославшись на жару, заперся в душе и сказал, что не выйдет оттуда в ближайший час, я тут же поднялся на этаж выше, в эту самую квартиру Эштона и Кэла. К моему удивлению, оба были дома, хотя Худ еще сегодня утром сказал моему брату, что занят. Конечно, дверь открыл мне Ирвин, все еще ходивший в той самой футболке с Куртом Кобейном, видимо, являвшейся пижамой, однако через его плечо я увидел и Калума, развалившегося на подушках и смотрящего телевизор. Я даже не стал удивляться – мой брат никогда не проявлял человеческой симпатии к нему, и это было взаимно. Их отношения существуют только ради удовлетворения физических потребностей, мне так Эш сказал. — Вы издеваетесь? — вместо приветствия пробормотал кудрявый, запуская меня в квартиру, — можно мне спокойно отдохнуть в собственный выходной? — Ты чего? Я опять накосячил? — мне не нравилось, когда он пребывал в таком настроении, но поделать я ничего не мог, — или не я? — Ты и твой братец доведете меня до психиатрической больницы, — вздохнул Эштон, закрывая за мной дверь, — и я не знаю, в качестве кого: пациента или врача. — Я насчет Люка, кстати... — тихо произнес я, опасаясь реакции парня, однако он просто закатил глаза и указал рукой на кухню, так что я просто молча прошел туда. — Если хочешь знать, он просил меня прийти сегодня, — зачем-то зашептал Эш, закрыв за собой дверь, и я напрягся: чего такого он может сказать о моем брате, что этого нельзя слышать Калуму, — он спрашивал меня, законно ли целовать брата. Что между вами происходит, черт возьми? — он нахмурился, и на его лбу появились смешные морщинки, а я просто стоял, не способный пошевелить даже мизинчиком. Целовать брата?! — Я...я не знаю, правда. Мы просто держались за руки, и он гладил мою ладонь, и... — вздрогнув, я замолчал. Братья точно не ведут себя так друг с другом. Братья не прижимаются друг к другу, пока смотрят кино, братья не обнимаются во сне и уж точно не держатся за руки. Братья не ведут себя, как я и Люк. — Ты напуган, вы оба напуганы, — я заметил, как тон Ирвина смягчился. Парень достал из шкафчика две кружки и налил в них чай из маленького черного чайничка, после чего разбавил кипятком, а я все так же стоял в центре комнаты и пялился в одну точку, — по природе, родственники не могут чувствовать такого друг к другу, но вы исключение, судя по всему. Вам нужно поговорить и решить между собой, я не могу сделать этого за вас. — Как назвать чувство, когда в груди разливается тепло при его прикосновениях, и когда хочется прижать его к себе, никому не отдавать, смотреть в его глаза... — я остановился, поднимая взгляд на Эша, но он молчал, так же глядя на меня. Я сделал глоток чая, он оказался сладковатым, ягодным. Люк такой любит. — Знай, что я не буду против, если вы... — наконец, промолвил он, усаживаясь на подоконник, — ну, ты понял меня. На самом деле, я даже хочу, чтобы Люк был с тобой. — Это еще почему? Эштон не ответил: он поставил нетронутый чай на подоконник и пошел обратно в комнату, и мне пришлось последовать за ним. Парень медленно опустился на подушки возле Худа, проводя своими длинными пальцами по его темным растрепанным волосам. Калум приподнялся и ласково улыбнулся своему другу, заключая того в объятия, а я, наконец, все понял. Понял, почему Ирвин такой злой в последнее время. Понял, почему у Кэла и Люка такие холодные отношения. Понял, что мой брат чувствует ко мне. Это было так просто и так сложно одновременно, что я запутался в собственных мыслях, отказываясь думать об этом. Однако был один человек, который знал все, и совсем не боялся. И сейчас он сидит в объятиях бойфренда моего брата и улыбается самой счастливой улыбкой. Так же, как я улыбался, сидя возле Люка. Я искренне надеялся, что успею вернуться до того, как Люк выйдет из душа, однако, зайдя в привычную мне квартирку, я увидел Хеммингса, сидящего на диване и прижавшего свои колени к груди. Он испуганно смотрел на меня, его мокрые волосы прилипли ко лбу, его тонкие пальцы теребили края моей футболки. Дрожащим голосом он спросил меня, где я был, а я, не подумав, ответил правду. Таким взволнованным я никогда его не видел, он явно боялся. Боялся того, что Эштон рассказал мне правду. Боялся, что я буду издеваться над ним, что все расскажу маме. Боялся невзаимности своих чувств. После того, как я произнес имя Эша, мой брат вскочил на ноги, побежал в спальню, натянул на себя джинсы и убежал, громко хлопнув дверью. Я пытался остановить его, схватив за руку, однако он вырвался и, даже не зашнуровав кеды, скрылся от меня. Еще около минуты я стоял в прихожей, уперевшись взглядом в нашу совместную фотографию, на которой Люк обнимает меня, зажмурившись, а я запускаю пальцы в его светлую челку. Никогда бы не подумал, что эти отношения могут перерасти в гораздо большее, чем братскую любовь. Никогда бы не подумал, что братья Хеммингсы расколются на Клиффорда и Хеммингса, и влюбятся друг в друга. Однако на тот момент в мыслях было только одно: только бы Люк не натворил глупостей. Когда на улице уже стемнело, а Люк так и не вернулся, я надел свой свитер, ботинки, взял телефон, и вышел из дома. В нашем районе города сейчас было тихо, как и всегда, но мне было недостаточно даже этого. Взяв велосипед своего брата, я поехал к утесу, находившемуся в нескольких километрах от моего района. Там всегда было пугающе тихо, неформалы уже давно облюбовали его для своих встреч, но я надеялся, что в десятом часу вечера там не будет отчаянных искателей приключений. Мне срочно нужна была эта естественная тишина, а не молчаливость городской квартиры, разбавленная громкими разговорами соседей. Я заплакал. Впервые за долгое время я позволил себе эту слабость. Лег на траву, раскинув руки в стороны, посмотрел на чистое даже от звезд ночное небо, такое темно-синее, почти черное, и дал волю слезам. Сначала это были просто тихие всхлипы, сопровождавшиеся поскуливанием, слезы медленно скапливались в уголках глаз и стекали вниз, попадая в уши. Но затем большая волна, нет, цунами захлестнуло меня, и я зарыдал в голос, согнувшись пополам, яростно бил кулаками по земле, кусал пересохшие губы. И мой голос эхом проносился над городом, не смея опускаться на оживленные ночным движением улицы. Я думал о Люке. С того момента, как он покинул порог моей квартиры, он не отвечал на звонки, а вскоре вообще выключил телефон, и я понятия не имел, где он может быть. В голове снова образовалась каша из мыслей, таких глупых и страшных одновременно, что я боялся отвлечься от слез, чтобы не возвращаться к размышлениям. Люк вдруг стал для меня всем. Девятнадцать лет жизни не был, и вдруг стал. Эмоции сменяли одна другую: я был зол на Хеммингса за то, что он убежал; затем зол на самого себя за то, что дал ему уйти; потом мне становилось страшно за него; и в конце концов на меня нахлынула необычайная нежность, я хотел прижать моего братика к себе, защитить его от мира. Где же ты, моя радость? Я вернулся домой в двенадцатом часу ночи. Все огни нашего дома погасли, даже в нашей квартире было темно, однако в груди таилась надежда, что Люк уже спит в моей кроватке, на моих белых простынях. Я привязал велосипед к перилам и бегом поднялся на нужный этаж. Пальцы меня не слушались, и я кое-как вставил ключ в замочную скважину, но дверь оказалась незапертой. Значит, Люк дома. Я метнулся внутрь, с громким хлопком закрывая за собой дверь, и, не разуваясь, помчался в спальню. Хеммо с открытыми глазами лежал на кровати, сжав в кулаках простыни, он весь дрожал, то ли от холода, то ли от страха. Я сел возле него, и он стал на ощупь искать мою руку, не сводя пустого взгляда с невидимой точки на потолке. Наконец, сжав мои пальцы своей холодной ладонью, он произнес: — Калум трахнул меня, и я расстался с ним.