white sheets

Нас было не так уж и много в тот день: Калум, я и Люк, мать, отчим и брат с сестрой Эштона, и еще пара наших общих знакомых. Я всегда представлял себе похороны великих людей, как нечто грандиозное, всемирного масштаба. Когда об этом снимают репортажи, говорят по радио, пишут статьи, стихи и даже целые рассказы. Эштон, несомненно, был великим человеком. Возможно, только для нас, пришедших в этот день, чтобы почтить его память. Правильно говорят, что после смерти о людях сразу начинают хорошо говорить, но об Эше хотелось говорить хорошо и при жизни. Хотя, иногда он был настоящей стервой. Было душно, как в тот самый роковой день, но сегодня никого из нас не пугал дождь. Было даже плевать на него, потому что всем нам приходится прощаться с настоящим солнышком, без которого сложно было и представить наше дальнейшее существование. Большой деревянный ящик с телом Ирвина внутри стоял возле глубокой ямы, а у меня сердце разрывалось от этого. Он не заслужил такой участи, он, как никто из нас, заслужил быть счастливым. Но его больше нет. И его смерть словно опустила нас на землю после многих лет беспрерывных мечтаний и надежд. Всему есть конец, и поэтому нужно ценить каждый момент. Только поняли мы все это слишком поздно. Мы все сидели на неудобных складных стульчиках, выставленных прямо перед небольшой трибуной, на которой стоял священник и что-то говорил своим громким поставленным голосом, но я совсем его не слушал. Я думал о том, что Эштону вряд ли хотелось бы быть похороненным вот так, как всегда это происходит с людьми. Он наверняка мечтал бы шире и смелее, например, просил бы отправить его тело в космос, к звездам, или думал бы о том, как его отвозят на самый Южный Полюс и заточают в льды Антарктиды. У него были крупные планы. И нет, он не должен был уходить так рано. Пришло время говорить прощальные речи. Первой говорила Анна Ирвин, его мама. Ее глаза были красными, как у Люка сейчас, щеки припухли, хоть она и старалась скрыть это под слоем макияжа. Женщина неуверенно держалась на ногах, рядом с ней стояли, опустив опечаленные взгляды и крепко вцепившись в руки матери, мальчик и девочка. Анна говорила что-то о том, как сильно Эштон помог ей подняться на ноги, как он был привязан к семье, и какой нескончаемой была его любовь к ним. Чем больше я слушал ее, тем больше понимал, что совсем не знал второй стороны такого харизматичного мальчика, каким он мог быть любящим братом и заботливым сыном. У каждого человека есть другая, затемненная сторона, как у Луны. Жаль, что я узнал об Эше только после его смерти. Следующим за трибуну поднялся Калум. Он не плакал с того дня, как получил последнее письмо от Эштона, но все это время провел у нас с Люком в квартире, поедая мое мороженое и одеваясь в рубашки Ирвина. Худ почти не говорил с нами, все время перечитывал выведенные погибшим мальчиком строчки на помятой бумажке. Его кожа все еще была бледноватой, словно что-то выкачивало из него жизнь. Парень молча посмотрел на пришедших, лишь только после этого заговорив: — Я достаточно долго был знаком с Эштоном, как и все вы, я часто слышал, как он злится или плачет, я жил с ним в одной квартире чертовы полтора года. И… — Кэл запнулся. По его щекам медленно потекли слезы. Снова, — и я никого не любил так же сильно, как его. Каким-то невообразимым способом из-за его улыбки мой самый отвратительный день мог превратиться в чуть менее отвратительный. Только вот понял я о своих чувствах слишком поздно, и это приносит невыносимую боль, — мальчик закусил губу, чтобы постараться сдержать хоть каплю эмоций, — Эши, солнышко, пожалуйста, извини меня за все плохое, что я сделал для тебя. Я так люблю тебя, мой хороший. Он опустился на пол, закрыв лицо ладонями, в этот же миг мама Эша, пытающаяся достать платочек, громко зарыдала, и Люк вцепился в мою руку своими ноготками. Нам пришлось встать и увести Калума обратно к стульям, он и не сопротивлялся, только лишь вздрагивал иногда от беззвучных рыданий. Так или иначе, следующими в очереди были я и Люк. Последний умолял меня сказать речь за него, потому что он боялся потерять свой контроль и устроить истерику на публике, только вот я отказал, и блондин медленно поплелся за мной. Во всяком случае, он просто постоит рядом со мной, потому что мне так нужно, чтобы он был рядом. — Я и Хеммо жили рядом с Эшем около года, и он всегда помогал нам решать проблемы. Порой мне казалось, что он знал абсолютно все, это был самый умный человек из всех, кого я знал… — я вцепился в руку Люка, чувствуя, что силы покидают меня, и он стал поглаживать мою ладонь, стараясь успокоить, и это действительно помогало. Я не мог расклеиться прямо перед моим мальчиком, — к черту все эти дурацкие слова прощания. Эш был слишком креативным парнем, чтобы просто так позволить превратить его похороны во что-то грустное и обычное. Я не хочу плакать, потому что этот парень всегда вызывал у меня только улыбку, и после его смерти ничего не должно меняться. Даже если его нет здесь физически, он никогда не умрет в нашей памяти, просто помните об этом. И не смейте плакать, глядя на его фотографии, потому что это был самый счастливый парень из всех. А Эштону… Я просто хочу сказать спасибо, что был с нами. Ты никогда не умрешь. Верил ли я сам в свои слова? Возможно, но главное, что я смог убедить и остальных. Хорошая память всегда должна оставаться такой, несмотря ни на что. Мистер Ирвин всегда был и будет тем, кто дарит радость, и никакие обстоятельства, даже его смерть, не смогут ничего изменить. Пусть пройдет несколько месяцев, прежде чем мы все смиримся с тем, что его больше не будет с нами материально, никто не посмеет отнять у нас воспоминания о том, каким на самом деле потрясающим был кудрявый мальчик с широкой улыбкой и зеленовато-карими глазами. С нами остались его мудрость, его лучезарность и его рубашки. Уходя с похорон маленького солнца, я много думал о том, как же мы продолжим жить. Пусть Эштон превратился в большой след на душе каждого, кто знал его, его смерть не означает конец и наших жизней. Дни продолжат сменяться, будут происходить другие плохие и хорошие события, звезды продолжат светиться, и мы продолжим загадывать на них желания. Я буду так же сильно любить Люка, и он будет любить меня. Калум продолжит учиться на историческом факультете, возможно, влюбится в какого-нибудь мальчишку или, может, даже в девчонку. В кофейне продолжит работать та надоедливая блондинка, наш район все так же будет чистым и тихим, а мои простыни так и останутся белыми.