диагноз

За всю свою ординаторскую практику в терапевтическом отделении сеульского госпиталя Ким Чонин повидал немало. Нельзя сказать, что было множество интересных случаев, ради которых приходилось штудировать кучу старых учебников, выискивать статьи в интернете и устраивать трехчасовой консилиум врачей, дабы разобраться в заболевании... Были типичные картины, пусть даже осложненные или тяжелые. И в свои двадцать семь у него уже было свое «личное кладбище», которое неизменно было у каждого врача, и цепкий, холодный взгляд, «сканирующий» на предмет наличия заболевания. И не важно, что он почти заснул на заднем сидении автобуса после очередной бессонной ночной смены. Это уже было отпечатано в подсознании и существовало на уровне рефлекса. Как новичка его чаще всего оставляли на дежурства, оправдываясь тем, что «больше практики – больше знаний». На деле же большинство предпочитало проводить ночь в кровати, а не бесконечно бегая из ординаторской в приемник осматривать поступивших, заводить новую историю или ругаться с ближайшим хирургическим, чтобы перенаправить больного к ним. Иногда до старого, разваливающегося дивана с торчащими кое-где пружинами на порванной обивке «везло» доползти только утром и подремать где-то с час до конца смены, а потом получить нагоняй и еще одно дежурство за какой-нибудь косяк... «Эта больница, детка», - говорила старая медсестра, работавшая в отделении, бог знает, сколько. Она же обычно и подкармливала непутевого без-пяти-минут-врача конфетами и шоколадками, подсунутыми ей в свою очередь благодарными пациентами, и прятала Чонина в сестринской, давая ему час перекантоваться и подремать, пугая своим храпом молоденьких практиканток из медучилища. Те, к слову сказать, и без того при виде шприца с инъекцией или капельницы бледнели, а простая манипуляция «вынуть иглу после капельницы из вены» засчитывалась за геройский поступок. Та же медсестра и вбила ему в голову, что все чувства следует оставлять за пределами стен здания больницы. «Здесь выживают только равнодушные манекены, обнесшие свое нутро толстым слоем шипов из сарказма и сволочизма. Так проще», - к этому выводу Чонин пришел сам, проработав с полгода. Действительно, жалко каждого, и одинокую бабульку с нестабильной стенокардией, которая не может и до магазина дойти, не почувствовав жгучую боль в груди, и молодого парня, который подхватил пневмонию. Однако на всех жалелки не хватит. Чонин помнил, как на первых порах сидел свободными вечерами в дикой депрессии, думая о несправедливости мира и прочей философской ереси, заливая мысли алкоголем. «Любой, кто работает врачом, в конечном счете становится или алкоголиком или психом», - этот вывод он сделал сам, когда понял, что пить чаще раза в неделю становится нормальным. Тогда он решил зашиться в работе и перестать быть чувствительным к чужому горю. До определенного времени у него получалось, и, когда он чувствовал, что начинает срывать нервы к чертовой бабушке, он отпрашивался на несколько дней и до упаду танцевал с друзьями в клубах. Один, к слову, был хирург, и Чонин искренне недоумевал, как такого идиота допустили до операций. И даже дали скальпель. Чанёль никогда не отличался ни блестящим умом, ни желанием сделать мир лучше. Его интересовало «закончить универ» и хороший секс. «Сам не знаю, почему я еще не повернулся с этими кишками... Наверно, я это компенсирую в постели, попробовал бы», - советовал он Чонину, однако тот мотал головой и показывал средний палец. Так сразу и на один раз он не мог. О чем порой искренне жалел. Однако способ «затанцовывать» накопившийся груз ему явно пришелся по душе. И действительно, какое-то время он спокойно мог работать и даже улыбаться скотинистому наставнику, который доводил парня до белого каления и пару раз до слез. Чонин не жалел, что выбрал медицину, но и не сильно радовался. Попросту ему было все равно. Куда ни шло, так он хотя бы приносил пользу людям гораздо большую, чем, если бы он просиживал задницу в каком-нибудь офисе каким-нибудь «белым воротничком». Вот «белый халат» - всегда почетно и вселяет уважение даже к едва выпустившемуся из альма-матер новичку. Одним словом, Чонин плыл по течению, отпустив себя и смирившись с участью будущего психа, обрастая панцирем сакразма и льда, пряча кусочки своей души, чтобы не растащили скудные остатки, и был абсолютно уверен, что ничто не сможет вывести его из состояния «привычка»... Пока не наступила очередная весна. *** Спустя честно заработанных неделей без замечаний трехдневных выходных, Чонин возвращается в больницу в приподнятом настроении. Которое сразу же падает ниже плинтуса, потому что медсестра сует ему в руку пирожок и шепчет, что его куратор вне себя от бешенства из-за поступившего тяжелого больного. Ким понуро плетется на «пятиминутку» в конференц-зал, которая длится около часа – куратор и главврач с пеной у рта спорят о недавно поступившем, и сквозь их ругань и бесчисленные споры Чонину непонятно абсолютно ничего. Доктор Чхве шепчет ему на ухо что-то, поясняя, но путает еще больше, поэтому Ким решает попросить историю болезни. Спрашивать доктора Ву он не хочет, боясь что тот скинет больного на него в силу сволочного характера и природной ненависти ко всем обязанностям, за которые ему не доплачивают. Однако, история болезни летит ему в голову, как только он переступает порог ординаторской, и Ву, яростно размешивающий кофе так, что брызги летят во все стороны, велит ему сходить к этому исключительному случаю в палату и проверить его состояние. - Его я вести буду? – уточняет он на всякий случай, вжимая голову в плечи. - Обойдешься, - доктор Ву отворачивается к окну и тяжело вздыхает. – Не тот случай. Ким, слегка ободренный, спешит в палату, на ходу накидывая на шею фонендоскоп, и бегло пролистывая историю, поражаясь количеству карандашных пометок и знаков вопроса. Диагноз не написан, в результатах только общие анализы, и Чонин, не сдерживаясь, восклицает «ни фига себе», когда видит показатели крови. Анемия жесточайшая, гемоглобин снижен больше, чем в два раза. Температурная кривая показывает непрекращающуюся лихорадку, жалобы на кашель, боль в груди и слабость, помимо температуры. Куча заболеваний, однако анализы их опровергают. Чонину становится понятно, почему доктора на взводе. - Здравствуйте, я доктор Ким, позвольте вас осмотреть... – слова застывают в горле, когда он видит кровать с молодым парнем, дико худым, бледным, как простыня и крепко спящим. Чонин чувствует неловкость, но громко кашляет, пытаясь разбудить, а затем осторожно трясет за плечо. Парень сонно щурится, видит человека в белом халате, и пытается сесть. Получается со четвертой попытки и не без помощи ординатора. Чонин чувствует острый укол жалости, когда замечает в проеме ворота выпирающие острые ключицы и ребра. - Я доктор Ким, и мне нужно с вами побеседовать, - представляется Чонин. - Со мной уже побеседовало пол больницы, вам мало? – пациент тяжело вздыхает и отворачивается к окну, и Чонину внезапно становится стыдно ни за что. - Я... Просто брал выходные и не в курсе... Я понимаю, что вам тяжело... - Ладно, - перебивает его пациент. – Задавайте вопросы, просто... Я устал. Ким Чонин внимательно слушает пациента, в душе искренне поражаясь его словам настолько, что чувствует ком в горле и подступающее желание разреветься. О Сехун, 24 года (младше всего на два года, как отмечает про себя Ким), место жительства – постоянного не имеет, не работает, поступил по скорой помощи три дня назад, когда потерял сознание на железнодорожном вокзале, и добрые люди вызвали скорую. - Как вы оказались на вокзале? – машинально спрашивает Ким, делая пометки в истории болезни. - Пришел из Пусана. - Как пришли? – Чонин отрывается от своих записей и удивленно смотрит на Сехуна. Тот поджимает губы, комкая одеяло. - Пешком. По рельсам. Чонин открывает и закрывает рот, не зная что сказать. - Зачем? – спрашивает он, когда к нему возвращается способность говорить. - Это к делу не относится, - Сехун, кажется, хочет с головой засунуться под одеяло, но Чонин, сам того от себя не ожидая, берет его за тонкое запястье. - Расскажи, - просит он, и Сехун не может отказать, столько участия и желания помочь ему слышится. «Это его работа», - проносится в его голове недоверчивое, но отчего-то хочется поделиться. Сехун и вправду устал. Он жил в пригороде Пусана с матерью, учился на художника, а потом после смерти мамы разменял их дом и переехал в коммунальную квартиру в городе. - Я сорвался, начал кутить, честно, не хочу об этом говорить, - говорит О с трудом, и Чонин не заставляет. –В общем, я довел соседей до того, что они выставили меня из дома. Ну а я решил путешествовать, вот только деньки я... Закончились они в общем, - О нервно кусает палец. – И я решил пойти по рельсам, куда уж дойду. Шел я несколько дней, ночевал, где придется... Мне на полпути уже нехорошо было, но останавливаться негде было. И лечиться не на что. А там я упал, меня трясли за плечо, что-то говорили. А очнулся я уже в палате. - А документы? – спрашивает Чонин, мысленно готовый убить соседей Сехуна. Хотя он тоже был хорош, но выгонять из дома – это уж слишком. - А я их не забирал, - Сехун снова отворачивается к окну. – Кантовался у друзей некоторое время, потом надоел им и ушел... - Молодец, я смотрю, - не удерживается Чонин. - Не вам мне нотации читать, - огрызается парень, выдирая руку. - Прости, - Чонин тут же извиняется. – Тебя все еще надо осмотреть, - проговаривает он, когда молчание затягивается. Сехун кивает и снимает рубашку. При взгляде на его тело Чонину хочется плакать – слишком худое, слишком тонкое, слишком бледное, с синяками и ссадинами кое-где. У него трясутся руки, пока он слушает биение его сердца через фонендоскоп и пытается выслушать хрипы на вдохе-выдохе. Они отсутствуют, что уже радует. Прикасаться к его коже – как к бомбе замедленного действия. Чонин искренне боится сломать его, ощупывая грудную клетку и живот, проткнуть невзначай. Сехун горячий. Болезненно горячий и морщится не от боли – такие бережные прикосновения ему здесь в новинку, с такими, как он, не церемонились особо, а врачи хладнокровно выполняли свою работу, не заботясь – рассчитывают они или нет силу. Чонин считает пульс, глядя на секундную стрелку, и Сехун, пока он отвлечен, рассматривает молодого доктора с интересом. - Отдыхайте, - Чонин кланяется и выходит из палаты, а Сехун, утомленный, слишком быстро засыпает. - На рентгене изменений нет, но повторить, - командует доктор Ву, когда Чонин входит в ординаторскую. – Что-нибудь интересное есть? – Ким мотает головой.- Плохо. Лучше бы он скрипел, как ревматичный дед, или хрипел, как астматик. Так понятнее, что лечить. - Я предлагаю его в туберкулезный диспансер пихнуть, пусть посмотрят, - предлагает доктор Чхве, пока Чонин тихо проходит и садится рядом на диван - Ваше мнение, доктор? – Ву поворачивается к ординатору. Тот не пугается, а спокойно отвечает. - Признаков туберкулеза не обнаружено, но неплохо было бы исключить со стопроцентной уверенностью... - Короче, доктор, - морщится Ву. – Меньше разглагольствуй. - Хорошо бы отправить на обследование. - Хорошо-то хорошо... – Ву меряет шагами комнату, а потом резко пинает кресло. – Не хотят они брать его, твари. Мямлят что-то и отказываются. Мол, признаков нет, рентген нормальный, поэтому хренушки вам, а не обследование, - орет он на всю комнату. - Тогда антибиотики продолжать, и анемию как-то подлечить надо, - спокойно говорит доктор Чхве, отпивая чай. - Положительной динамики нет... А с анемией... Плазму поколем, - Ву соглашается, устало приземляясь в кресло. – Если падать температура не начнет, меняем антибиотики. *** Состояние Сехуна не улучшается ни через неделю, ни через две, ни через три. Чонин меланхолично слушает оры доктора Ву, который взбешен тем, что ни один антибиотик в их арсенале не действует, и тем, что туберкулезный диспансер снова отделывается от пациента. - Чонин, рентген пришел? – Ву кидает трубку, бросив «суки» куда-то в пустоту. - Да. Мелкие очаги – так в заключении написано, - Чонин молится, чтобы его не заставляли читать снимок, ибо он это дело ненавидит со студенческой скамьи. - В заключении написано? – неожиданно радуется Ву, подбегая к Чонину и выхватывая снимки, а затем быстро набирает номер. – Итак, дорогие мои, это снова доктор Ву. Снова насчет больного О. В анамнезе – лихорадка неясного генеза, не сбиваемая никакими антибиотиками, и очаговые изменения в легких. Принимайте с подозрением на очаговый туберкулез, - довольный Ву, кажется сейчас ребенком. Чонин идет в знакомую и ставшую почти родной палату. - Тебя переводят, Сехун, - Чонин садится на кровать. Сехун улыбается ему – все-таки капельницы хоть чего-то стоили, и он не похож на ходячий скелет. – Тебя надо осмотреть. О привычно снимает пижамную рубашку, и Чонин замечает, как тот покрывается гусиной кожей от холодных ладоней доктора, и корит себя. - Сейчас, - бросает он, растирая ладони, пытаясь чуть согреть. О мотает головой, мол, все нормально, и еще немного ежится, когда пальцы Чонина в последний (действительно ли?) раз пробегаются по телу. Они прощаются, и, почти выйдя из палаты, Ким замечает на подоконнике листки бумаги. Он подходит и берет их, рассматривая с интересом. На них – наброски ручкой, очень даже неплохие, на одном из рисунков он узнает доктора Чхве, доктора Ву и себя. Он невольно улыбается, поражаясь схожести. - Ты замечательно рисуешь, - абсолютно искренне говорит он, и Сехун пожимает плечами, пытаясь скрыть довольную улыбку. - Руки помнят. Сехуна переводят в туберкулезный диспансер, и они спокойно закрывают историю. Проходя мимо пустующей теперь палаты, Ким тяжело вздыхает и мысленно желает: «Пожалуйста, вылечите его». *** Через неделю Сехуна возвращают к ним в отделение, со спокойной душой написав, что туберклезом он не болеет. Доктор Ву безвылазно сидит в ординаторской, штудируя книги, а все отделение старается лишний раз его не трогать. Состояние, хоть и относительно стабильно, но не улучшается, койко-дни летят один за другой, и главврач рвет и мечет, что пациент в отделении лежит без точного диагноза. Парня жалко, ему обещают выправить документы, и Чонин звонит в благотворительный фонд, который занимается подобными делами. Его кормят обещаниями, что приедут, но дни летят, и никого. Потом выясняется, что у них нет денег на бензин, и Ким со злости швыряет трубку. Не тащить же тяжелого пациента через весь город? Доктор Ву понимающе смотрит на него и хлопает по плечу, бросая сочувственно «не привязывайся». Внутри Кима холодеет, и не от того, что доктор Ву впервые повел себя по-человечески с ним. Он действительно начинает привязываться к Сехуну, не как куратор. Пока парень спит, Чонин приносит ему в палату недавно купленные краски, кисти и альбом, оставляя их на тумбочке. Проснувшись, Сехун искренне радуется и тут же принимается за работу. К вечеру на обходе Чонин замечает красные тюльпаны на листах альбома и улыбается. Сехун сонно моргает, и Чонин не удерживается от того, чтобы погладить парня по голове. - Ну как ты? Они сами не замечают, когда стирается граница врач/пациент, просто разговаривают так, словно хорошо знакомы уже долгое время. Действительно, а можно два месяца считать долгим временем? - Нормально. Чонин знает, что парень врет, потому что тот с каждым днем угасает по чуть-чуть, но не перестает ему улыбаться. И рисовать. - Это ты принес краски? – в глазах благодарность, а на губах улыбка. - Нет. - Врешь... Спасибо. Чонин улыбается, перебирая спутанные волосы. Сехун лежит, не торопясь вставать. - Сегодня ты на дежурстве? – спрашивает он, пока Чонин привычно слушает его через фонендоскоп. Тот кивает. - А что? - Можно, я тебя нарисую? – спрашивает О осторожно, и Чонин улыбается. - Можно, я зайду, как закончу дела. Сехун кивает и откидывается на подушки. - Можешь принести мне еще одну? Мне хочется лечь повыше. *** После отбоя, когда Ким заканчивает с документацией и с пациентами, он заходит в палату к Сехуну, который уже готов рисовать. Он просит налить воды в баночку, и Чонин приносит ее. Ставя на тумбочку. - Как мне сесть? – спрашивает он, беря стул и ставя его ближе к кровати. - Как тебе удобно. Только не шевелись, пожалуйста. Сидеть неподвижно – сущий ад, но ад еще больше, когда его выискивают и тащат в приемное отделение. Сехун терпеливо ждет, а потом продолжает усердно водить кистью по бумаге, иногда сосредоточенно прикусывая язык. К утру Чонин получает свой портрет, который обещает себе повесить дома. Иногда он думает, что будет с Сехуном, если его вылечат. Куда он пойдет? Вернется ли в Пусан? Продолжит бродяжничать? И от этих мыслей ему становится нехорошо. Хуже, когда он задает ему эти вопросы. - Ты думаешь, я поправлюсь? – вопросом на вопрос отвечает О. - Я верю в это, - отвечает Чонин тихо, жалея, что не удержал язык за зубами. - Сначала давай, я поправлюсь, а потом буду думать, - отрезает Сехун, кашляя и садясь на кровати. – Не могу больше, принеси еще одну подушку. Чонин приносит ее и подкладывает ему за спину к двум, уже имеющимся, и садится на кровать. - Если хочешь, оставайся со мной, - решается Чонин, сам пугаясь своей же решительности. Сехун хмыкает. Ким берет его за руку. Холодная. Хоть сам все еще горячий. – Я серьезно. - Сначала. Давай. Я. Поправлюсь, - чеканит он, вырывая руку. Чонин вздыхает и выходит из палаты. – Но за предложение спасибо, - слышится ему в спину. *** Состояние Сехуна прогрессивно ухудшается, но в больнице его уже почитают за своего. История его жизни просачивается наружу, не оставляя никого равнодушным. Медсестра старается кормить мальчишку побольше, бабушки, лежащие с инфарктами или стенокардиями подсовывают ему деньги со словами «держи внучок, побалуй конфетками себя, ишь какой худой». Сехун обычно улыбается и пытается отдать купюры, но бабульки непреклонны. Деньги О тратит в буфете. Покупая пирожные или пирожки. Доктор Ву неодобрительно качает головой, глядя на то, сколько времени его подопечный проводит в палате 94. Чонин привязывается к пациенту, а этого допускать ни в коем случае нельзя. Не из-за этики. Сехуну остается недолго. Чонин засыпает у его кровати, и Сехун долго гладит его по голове, глядя в окно. В груди болит. Сильно, что невозможно лежать и спать. Чонин ворочается во сне, его поза неудобная, но тот спит крепко. Сехун тяжело вздыхает и прикрывает глаза, тонкими пальцами находя и обхватывая чужое запястье. Медсестра, зашедшая в палату за ординатором, застает эту картину. Ей одновременно хочется настучать Чонину по голове, а с другой... Она просто прикрывает дверь и выходит, решая разбудить доктора Чхве. От него не убудет. А мальчишек жалко. Обоих. *** Сехун продолжает рисовать, щедро раздавая свои рисунки пациентам и персоналу. Ему становится хуже и хуже, история пухнет от безумного количества анализов, закрывается, потому что все сроки госпитализации истекают, а потом заводится новая. До доктора Ву начинает медленно доходить, когда видит, как Сехун сидит, нагнувшись вперед и держась за сердце. - А не перикардит ли это? – выдает он предположение. И начинается новый виток анализов, обследований и споров. Чонин не вникает в них, он больше сидит рядом с Сехуном, держа за руку, сам возит его в кресле на процедуры и обследования и просто наблюдает за тонкими пальцами, сжимающими кисть. - Ты стал плохо спать, - замечает он, когда Сехун дарит очередной нарисованный букет старушке, которая выписывается сегодня. - Ты тоже, - отвечает Сехун, поглаживая Чонина по руке. Чонин сам худел, а под глазами в мешках белка могла прятать орехи. - Я серьезно, Сехун. - Мне стали снится кошмары, - отвечает Сехун и, пожевав губу, тихо добавляет с легкой улыбкой. – Я чувствую, что скоро умру. - Не говори так! – Чонину хочется накричать, встряхнуть его за плечи, даже ударить, потому что он не хочет даже слышать и думать об этом. - Чонин, посмотри на меня, - улыбается Сехун, пока тот, сам не замечая, оседает на колени перед инвалидным креслом. Чонин берет его руки в своим и прижимает к щекам, мимолетно касаясь губами. Он не осознает, что делает, мысль о том, что он может потерять Сехуна, делает его безумным. – Все нормально. «Я уже устал», - плещется в его глазах, и Чонин подается вперед, накрывая сухие горячие губы своими. Сехун ласково гладит его по голове, пока Чонин осторожно касается его губ своими. - Они поставили диагноз, мы вылечим тебя, - шепчет Чонин, покрывая поцелуями щеки и лоб. - Чонин, уйди, пожалуйста, - просит Сехун. Когда он сталкивается с обиженным и отчаявшимся взглядом, парень смягчается, проводя по его щеке кончиками пальцев. – Я хочу побыть один. Чонин выходит из палаты, добегает до ординаторской и, впервые в жизни, позволяет себе докопаться до доктора Ву, который в шоке от бурной реакции подопечного, затем пускается в долгие объяснения. - Меньше разглагольствований, - просит Чонин. Доктор Ву качает головой и кладет ему руку на плечо. - Парень плох, до конца июля он вряд ли доживет. Чонина оставляют одного, смотрящим в одну точку. На языке доктора Ву теряется колкое «Я говорил, не привязываться», но Ким сейчас настолько жалок, что куратор искренне задумывается, кому сейчас хуже: смирившемуся Сехуну или доктору Киму. Вечером Чонин приходит в палату и застает Сехуна, за работой. Он ойкает и прячет рисунок под одеяло. - Покажи, - просит Чонин, но Сехун мотает головой и, слабо хохоча, бьет того по рукам, пытающимся добраться до рисунка. - Потом покажу, отстань, - Сехун радостно верещит, пока Чонин осторожно щекочет его, стараясь не делать тому больно. – Ты не сердишься на меня? – спрашивает он, когда переводит дыхание. В ответ Чонин прижимает его к себе и треплет лохматую макушку. - Я буду с тобой, - отвечает он, проглатывая очевидное «до конца». Сехун довольно сопит ему в грудь. Он обещает себе не жалеть о том, что поздно встретил его, что между ними ничего не может быть, потому что в ближайшем будущем – тупик, даже не развилка. Что дико хотелось пойти дальше, но Сехун понимает, что Чонину так будет в разы больнее. Поэтому он продолжает сопеть, несмотря на боль за грудиной. *** Палата 94 пустеет три месяца. Чонин приходит сюда каждый день и сидит несколько минут на стуле напротив кровати, не заправленной, с одним матрасом только. В его квартире рядом с нарисованным портретом висит еще один, который нашли у Сехуна в тумбочке вместе с конвертом – автопортрет молодого художника. В конверте письмо, читая которое у Чонина случилась истерика. Куча слов, пронзающих насквозь, и фраза, ради которой стоило склеивать себя, приводить в чувство и возвращаться к работе. «Пожалуйста, живи дальше».