На острие

«Вы можете провести двадцать четыре часа со своими наставниками». Мысль об этом неправильным образом сладкая, волнующая, и Эггзи не может скрыть так и рвущуюся из самых темных глубин торжествующую улыбку. У него есть официальное право на внимание Гарри, на всего Гарри, и впереди у них целые сутки. Не то чтобы тот раньше его игнорировал или уделял мало внимания, нет, просто Эггзи все еще по-юношески жаден и исповедует максималистский принцип: или все, или совсем все. Он хочет не безупречного агента Галахада, не изысканного мистера Харта, он хочет Гарри, который является ими обоими и в то же время совершенно другой, особенный. За мишурой из манер и костюмов скрывается несгибаемая воля, непростой характер и искренность, с которой он несет службу организации. Эггзи думает, что однажды станет таким же идеальным, и вот тогда-то Гарри и посмотрит на него, как на равного. А пока нужно затаиться и ждать, и все не так плохо, пока Эггзи может наблюдать за объектом своего желания, говорить с ним, даже выпивать вместе — редко, но и такое случается. Этого бесконечно мало, но ожидание распаляет еще больше, и в голове Эггзи горят костры инквизиции, и сам сгорает в них, без остатка. Он думает, что последующие двадцать четыре часа будут самыми необычными, сложными и волнительными в его жизни. И сложно сказать, прав ли он, потому что по сути ничего и не происходит. Гарри показывает ему свой зал боевой славы, как мысленно называет увешанную газетными полосами комнату Эггзи. Гарри расслаблен и много говорит, с удовольствием рассказывая о прошлом, походя дает советы, и хотя внешне Эггзи выглядит скептичным, он запоминает их с самым настоящим рвением, потому что в мозгу бьется «стать достойным, стать равным». Зато они пьют мартини, и уж здесь Эггзи старается как может. После его второй попытки Гарри округляет глаза, но ничего не говорит, он не часто хвалит его напрямую. — Утром поедем в ателье и снимем мерки. Тебе нужен свой костюм-доспех, — серьезно заявляет он чуть позже. И добавляет совсем неожиданное: — Можешь остаться ночевать, я покажу тебе гостевую спальню. Эггзи и не думает отказываться, хотя представляет, что полночи не сможет заснуть, изо всех сил вслушиваясь в тишину дома, словно пытаясь смочь нереальное и услышать ровное дыхание спящего Гарри... Он сам не ожидает, что заснет быстро и крепко, без сновидений. Утром он просыпается сам (это куда приятнее сирены, звучащей при побудке в их «школе»), сонно щурится и сгребает с прикроватного столика наручные часы. Не так уж сильно он и проспал, если подумать. Эггзи натягивает джинсы и футболку и бредет вниз. Это предсказуемо, что Гарри уже проснулся и сидит в столовой, перед ним чашка кофе, в руках газета, и сам он удивительно уютный — без очков, с закатанными руками белоснежной рубашки. — Доброе утро, — хрипло приветствует Эггзи. — Доброе утро, — отзывается Гарри, отрываясь от своей газеты. — Ты умывался? — ловит отрицательное покачивание головой и безапелляционно заявляет: — Тогда марш выполнять все водные процедуры, а потом завтракать. Эггзи послушно поднимается на второй этаж — вчера Гарри показывал, где основная ванная. Но спустя какое-то время вновь приходится спуститься в столовую. — Гарри? Я не нашел у тебя бритвенных станков, — Эггзи почесывает колючий подбородок. Он обшарил все шкафчики (еще с вечера получив на это разрешение, между прочим — «все необходимое найдешь в ванной комнате, чувствуй себя как дома», да), отыскал новую зубную щетку, кучу других туалетных принадлежностей, но только не чертову бритву. — Все правильно, в моем доме их нет, — спокойно отвечает Гарри и откладывает газету, делает глоток из своей чашки. — А. Понятно, — несколько ошалело выдает Эггзи и таращится на чужой идеально выбритый подбородок. — Я бреюсь опасной бритвой, — сжалившись, поясняет Гарри, и Эггзи готов поклясться, что в глазах у него пляшут черти. — Потому что настоящий джентльмен брезгует таким плебейским изобретением, как станок от «Gillette»? — Эггзи сам от себя не ожидает такой язвительности и поэтому прикусывает язык. Но Гарри смотрит неожиданно открыто и весело: — Нет. Потому что только опасная бритва дает идеальный результат. Идем, я покажу, — и поднимается из-за стола. Они оказываются в просторной ванной, и Гарри предлагает Эггзи невысокий табурет, до этого стоявший в углу. Ситуация кажется немного нереальной. — Садись и внимательно смотри в зеркало, запоминай все, что я скажу, — коротко распоряжается Гарри, и Эггзи чувствует сухость во рту. Он прямо напротив зеркала и может видеть собственные расширившиеся от изумления и напряженного ожидания зрачки, может видеть Гарри, который уверенными привычными движениями готовит все необходимое. «Он же не будет меня в действительности брить...» — проносится в голове, а потом Эггзи слышит: — Хорошенько умойся, — и, как всегда, в точности исполняет указание. Мягкими и деликатными движениями Гарри наносит пену для бритья. Он стоит за спиной Эггзи, и тому смертельно хочется чуть откинуть голову назад, упереться затылком в его грудь, прочувствовать биение сердца. Но он не смеет, не сейчас, тем более, Гарри дает ему урок, а быть невнимательным в такой момент совершенно невежливо. Прикосновения легкие, приятные, но в них нет совершенно ничего ласкающего. Пусть Гарри и не использует помазок. — Пена должна быть хорошей, ее следует наносить равномерно в количестве достаточном, но никак не чрезмерном. Слишком много пены не сделает бритье безопаснее, скорее наоборот, — раздается над ухом негромкий голос. Эггзи кивает, показывая, что понял, и Гарри спокойно моет руки, вытирает их белоснежным полотенцем, берет в руки футляр. Эггзи видит в зеркале, как он почти любовно раскрывает опасную бритву, скорее по традиции, нежели из реальной необходимости проверяет остроту подушечкой большого пальца. Это явный ритуал, и он завораживает. — Научиться бриться можно обеими руками, для начала стоит освоить бритье той рукой, которая у тебя рабочая. Я не буду утомлять тебя рассказами о видах хватов, удобный вариант придет со временем. Самое главное — рука должна быть расслаблена, если ты будешь ее напрягать, у тебя ничего не получится, — продолжает свою лекцию Гарри. Эггзи отчетливо понимает, что плывет — от спокойного размеренного голоса, от уверенных движений, от вида в зеркале, где Гарри так близко к нему и постоянно прикасается. — Первый принцип — бреет не рука, а бритва, — Иисус, Мария и Иосиф, да Гарри почти мурлычет, словно все происходящее доставляет ему ни с чем не сравнимое удовольствие. — Запоминай, под каким углом следует это делать... И, конечно, не забывай оттягивать кожу для гладкого скольжения. Эггзи чувствует прикосновение пальцев Гарри. Эггзи чувствует прохладный металл. Очень хочется сглотнуть, но он усилием воли этого не делает — опасается дернуться, все испортить. Гарри говорит что-то еще о технике, об углах наклона и их градусах, о профессионалах и дилетантах. Эггзи не слышит ни слова, все еще ощущения сосредоточились в двух органах чувств. Он видит в зеркало, как медленно и уверенно скользит бритва по его коже. Он каждой клеткой ощущает острие, нежно целующее его беззащитное горло. Гарри проводит бритвой еще раз, включает воду, смывает пену. Обходит Эггзи по кругу и приступает ко второй щеке. Сейчас его движения становятся чуть быстрее, словно он уже не показывает механику, а предлагает насладиться процессом, и по-своему это невероятно красиво: смертоносное лезвие в руках профессионального убийцы — и доверчиво запрокинувший голову мальчишка. В голове Эггзи сплошной белый шум, белый, как рубашка его наставника, белый, как клочья пены, уже почти не покрывающие его лицо. «Ты настолько ему доверяешь», — то ли истерично, то ли благоговейно резюмирует внутренний голос, и Эггзи не знает, что хуже. Гарри в последний раз проводит лезвием по его лицу, и Эггзи ловит в зеркале его взгляд, захлебывается в нем. В этом взгляде слишком много чувств и эмоций, которые Эггзи не готов увидеть, по крайней мере, не сейчас. Он еще не готов к этому, он не достиг намеченной цели, не стал равным, а значит, и говорить не о чем. Момент проходит, и Гарри спокойно и почти безэмоционально говорит: — Умывайся. Лосьон после бритья на полочке. И хотя в данный момент Эггзи больше всего хочется, чтобы Гарри прикоснулся к нему еще раз, своими руками втер пахнущую свежестью и морской солью жидкость в полыхающие не от бритья щеки, он молчит. Попросить об этом — нарушить данные самому себе обещания. Гарри наводит порядок, ополаскивает и прибирает бритвенные принадлежности, а потом оставляет его одного. Завтракает Эггзи в полном одиночестве, зато перед выходом из дома (они, как и собирались, направляются в ателье) Гарри вдруг протягивает ему футляр, и Эггзи с изумлением сразу же понимает, что в нем. — Первую бритву мне подарил отец, — Гарри не смотрит на него, но Эггзи может представить выражение, застывшее в его глазах. — Я не хочу заменить тебе отца, Гэри, но мне кажется, что он сам бы сделал тебе такой подарок. — Это неважно, — настоящее имя все еще резонирует где-то в черепной коробке. — То есть, я хочу сказать, что мы никогда не узнаем, как бы поступил мой отец, но я принимаю твой подарок, Гарри. Футляр странной тяжестью ложится на ладонь. И это еще одно обещание, на этот раз данное друг другу — нечеткое, неоформленное, но обещание, и Эггзи знает, что приложит все силы, чтобы его сдержать.