Но как же мог я поступить иначе...

      От этой ночи надо было брать все…. Пока не поздно.       Алва пел и пил. И еще играл на гитаре, рвущей душу переливами неизвестных мелодий, каждая из которых тянула жилы и заставляла лететь против ветра. Все позади – и семерная дуэль, и ночь, проведенная у Марианны. Дурной вкус надобно смывать вином, а ощущения смерти – новыми впечатлениями. Ричард шел на звук струн, думая о том, что незнакомая музыка тянет за собой. Хочется не то вскочить на коня, не то выхватить шпагу, не то признаться в любви. Кому? Её Величеству? Нет, образ бледной и хрупкой королевы совсем не вяжется с обжигающей мелодией.       Алва в расстегнутой кэналлийской рубахе сидел на ковре у камина и обнимал какой-то диковинный инструмент. Он был пьян – это можно было заметить по шальному блеску в глазах. - Иди сюда. Дик повиновался, подошел к монсеньору. - Налей себе, да и мне тоже. Рокэ пить не стал, склонившись над струнами. Полилась новая песня на незнакомом языке. - Пейте, юноша, - Рокэ резко оборвал песню. Ричард выпил, почти не разобрав вкуса. - Ну, что же вы пьете дорогое вино, как горькую тинктуру? - мягко засмеялся Алва. В свете камина он был похож на духа зла, на Чужого, каким изображают его эсператисты. - Наливайте еще. Придется учить вас пить, герцог Окделл. Ладно, я сам. И Ворон ненадолго отложил гитару, чтобы снова взять её позже. - Вино… оно, как женщина. Надо уметь обращаться с ним, и тогда получишь наслаждение. Перед Ричардом снова очутился полный бокал. - Не торопитесь, Ричард. Почувствуйте букет. Берто ваш ровесник, однако, он мог определить год и лозу еще до Лаик. Впрочем, что я говорю. Сравнивать марикьяре и северянина… Что же, иногда глупость может себе позволить даже Первый маршал. - Вино… очень вкусное, - сказал оруженосец, - в Надоре было кислое. - Что вообще было не кислое в вашем Надоре? – насмешливо фыркнул Ворон, - помнится, я привез оружие вашего отца и видел вашу почтенную матушку. Да, Эгмонту повезло, что я избавил его от мучений. - В-вы… не смеете так гов-ворить об от-це, - заплетающимся языком промолвил Дик. - Я смею все. И буду сметь, запомните это. Ваш кансилльер – трус и хитрец, поэтому он переживет всех, а вот Эгмонт был до одури честен. Потому его и нет в живых. Дик дернулся, пытаясь встать с кресла. - Сидите, - Алва властно толкнул его обратно, - мне не хочется, чтобы вы запачкали ковер. А будете дергаться, вас вывернет наизнанку. Лучше пейте вот из этой бутылки. Дик взял бокал и, отсалютовав монсеньору, медленно выпил вино. - Это… более терпкое, - сказал он чуть удивленно. Серые глаза смотрели изумленно, словно Ричард увидел все впервые – и эту комнату, и своего эра. Алва усмехнулся. - Юноша, вам нравится гитара? - Д-да, - кивнул Ричард, и вдруг попросил: - Сыграйте еще. - Хорошо, для вас сегодня – все, что угодно. Пусть этот вечер будет ваш. Завтра вам будет очень худо, так что берите от ночи все, что можно. Ворон тронул струны. Ветер… Ярость молний, стойкость скал, Ветер… Крики чаек, пенный вал, Ветер… Четверых один призвал, Ветер… - Монсень-ор, от-ткуда вы знает эту песню? - Юноша, а вы как думаете?       Алва засмеялся. Его смех уносил куда-то в неведомые дали. Где смеялась и пела вместе с ним гитара, где волны бились о скалистый берег, а ветер несся надо безбрежными просторами. Скалы… Лёд и пепел, с гор обвал, Скалы…. Миг и вечность штиль и шквал, Скалы…. Четверых один призвал, Скалы…. - Дикон, ты уже спишь, - констатировал Ворон, глядя на спящего оруженосца, что посапывал в кресле. Юноша был пьян – вином, ночью, песнями своего сеньора. А Ворон был пьян им – этим невозможным мальчишкой, что так громко кричит о чести, так сверкает глазами. И умеет так растревожить душу… Коридоры особняка изучены до последней дощечки в полу. Нести сонного Ричарда не трудно – приходилось носить дам и потяжелее. Во сне юноша что-то бормотал, русая голова качнулась, взметнулись отросшие после Лаик волосы. Смешной мальчишка… Любимый.       Рокэ и сам не понял, отчего привязался к Дику. Вроде бы от мальчишки одно беспокойство – то проигранный перстень вкупе с конем, то дуэль с «навозниками», то бесконечные походы с кузеном к кансилльеру, покусай его ызарг. А вот, без оруженосца становится пусто и тоскливо на душе. И так хочется, чтобы он оставался таким, как сейчас – сонным, мягким, покорным… Кровать пахнет лавандой, ветерок колышет штору на окне. Рокэ уложил свою ношу и принялся неторопливо раздевать юношу. Тот не шевелился, просто лежал бревном, позволяя делать с собой все, что угодно. Ворон думал, что будет, если вдруг юноша проснется в самый неподходящий момент. Ударит? вызовет на дуэль? Или, того хуже, сбежит, куда глаза глядят? Надо быть осторожнее.       Колет валялся на полу. Удивительно, что Ричард не избавился от него еще там, в кабинете. Вроде бы хорошо натоплено. Почему мальчишка не снял его? Впрочем, Рокэ было не до того сейчас. В глазах мутилось, как будто много выпил. Но ведь он – не наивный Окделл, совершенно не умеющий пить. Так почему ноги подкашиваются, а дыхание становится неровным и рваным? - Дикон… Дик, - как в бреду шептал Ворон, - Дик, ты ведь не узнаешь ничего… Ты даже не почувствуешь, Дикон… Тот, разумеется не ответил. Вскоре бриджи и рубашка присоединились к колету. Теперь на юноше оставались лишь нательные бриджи, облегающие его тонкие бедра. Алва провел ладонью по впалому животу юноши. Никакой реакции. Только чуть дрогнули ресницы. Вскоре Рокэ, задыхаясь от желания, стянул и их. Теперь они лежали рядом, абсолютно обнаженные. Спящий оруженосец – и немного сумасшедший Первый маршал. Хотя, почему «немного»? О безумии Ворона ходили легенды. Пусть хоть одна из них станет правдой. Алва осторожно раздвинул бедра спящего, приласкал его естество. Затем, убедившись в бесплодной попытке оживить его, начал смазывать вход. Благо, Ричард был настолько расслаблен, что мышцы поддались сразу. Палец Алвы не встретил никакого сопротивления. К одному присоединился и второй. Ворон усердно растягивал, подготавливал юношу, который спал так крепко, как ни спал ни разу в жизни. Лишь коротко вздрогнул, когда монсеньор вошел в него.       Рокэ двигался, тяжело дыша. Синие глаза туманились, в них отражался свет единственной свечи. Юноша был хорош – настоящий потомок Лита, который со временем еще наберет силу, обретет крепость мышц и духа. А пока – пускай спит. Со стоном излившись, Рокэ несколько секунд держался, выгнувшись, а затем мягко выскользнул, чтобы упасть рядом. Так он лежал, восстанавливаясь после головокружительного оргазма и, не отрываясь, смотрел на безмятежное лицо спящего. Вдруг Ричард произнес очень четко и ясно: - Рокэ, я люблю вас. После чего перевернулся на другой бок и снова засопел. Эти слова подействовали на Ворона, как удар хлыста. Он резко приподнялся на локте, прислушиваясь, но Ричард уже спал – по-прежнему безмятежно. Надо было вставать, приводить в порядок себя и это сонное чудо, которое только что призналось в любви монсеньору, само того не осознавая. Надо было одеть оруженосца, хотя бы частично и отнести в его спальню. Но Алва лежал рядом, положив ладонь на левую сторону груди Дикона, и слушал, как бьется его сердце.       Наконец, все было улажено. Дик спал в собственной кровати, Хуану дано распоряжение утром приготовить горичник в должном количестве. Вещи оруженосца висят на стуле у кровати. Перед тем, как покинуть комнату, Ворон невесело усмехнулся. - Вот так и берут от жизни все, Дикон, - сказал он про себя, - утром ты не будешь помнить ничего. Масло и немного обезболивающей мази уберут неприятные ощущения в… том месте. К тому же, утром у тебя будут другие проблемы. Так же, как и у меня. - Сударь, здесь вода для умывания, а вот тут – отвар горичника. Ричард с трудом разлепил глаза. Голова раскалывалась, и он страдальчески поморщился. Ему снился такой… необычный сон. Он не помнил четко всех деталей – лишь бесконечно ласковые руки, да безумный и нежный синий взгляд. - Эр маршал… - Уехал. Хуан отдернул занавеси. - Может, вам будет интересно узнать, что началась война