You're not the only one.

Ты перед ним - что стебель гибкий, Он пред тобой - что лютый зверь. Не соблазняй его улыбкой, Молчи, когда стучится в дверь. А если он ворвется силой, За дверью стань и стереги: Успеешь - в горнице немилой Сухие стены подожги. А если близок час позорный, Ты повернись лицом к углу, Свяжи узлом платок свой черный И в чёрный узел спрячь иглу. И пусть игла твоя вонзится В ладони грубые, когда В его руках ты будешь биться, Крича от боли и стыда. И пусть в угаре страсти грубой Он не запомнит, сгоряча, Твои оттиснутые зубы Глубоким шрамом вдоль плеча! Александр Блок «Девушке» "Ты не один такой, ты не одна такая. Изнасилуй меня, изнасилуй меня снова." Грубое слово, которое часто приходилось слышать в коридорах средней школы от заигрывающих с одноклассницами идиотов, навязчиво засело в голове, обрастая все новыми интонациями и дополнениями вкупе с незамысловатой гитарной партией, выдуманной пару дней назад. Сейчас это далеко не самые подходящие мысли, но они вполне уместны. Зажмурив слипающиеся от недостатка сна из-за частых пьянок в череде недавно прошедших концертов, застывший на покосившемся крыльце неприметного деревянного дома молодой человек намокшей от дождя ладонью потирает глаза и, снова пару раз поморгав, отводит взгляд от обветшалой двери с хлипким, неспособным защитить от проникновения грабителей, если найдутся желающие зайти в этот дом, и прочих представителей расы человеческой замком. Железная крыша стоящего напротив двухэтажного дома, чьи стены состоят из кирпича и зеленых досок с разных сторон, уже успела намокнуть от моросящего, то набирающего силу, то затихающего дождя, потемнела из-за воды, которая теперь с тихим плеском и журчанием стекает с водосточных труб в стоящие на земле полные бочки. По пустынной покрытой ухабами асфальтированной дороге, между двумя сторонами улицы, с тихим шелестом проезжает машина, взметнувшая движением погрузившихся в лужи колес быстро осевшие на грифельно-серой поверхности брызги. Поднявшийся на пару мгновений ветер срывает с намокшей темно-зеленый листвы цветущих раскидистых деревьев капли дождя и поднимает легкий шум на запустелой улице. Кажется, словно тут никто больше не живет, однако раздающийся откуда-то с другой стороны глухой стук молотка по дереву немного развеивает эти подозрения. Стоящий на крыльце парень, почувствовав попавшие за шиворот джинсовки капли, подает первые признаки жизни и передергивает плечами, ощущая, как ледяная по сравнению с горячей кожей вода стекает по спине, заставляя поежиться. Кобейн в который раз за последние тридцать минут своего нахождения на крыльце старого домика переводит взгляд на закрытую дверь с москитной сеткой на внутренней стороне небольшого стекла в деревянной поверхности и снова отворачивается, запуская руку в повлажневшие в некоторых местах волосы, убирая их назад, хотя вскоре они снова рассыпаются на лицо. Губы начинает слегка саднить от постоянного нервного покусывания, но по-другому успокоить нервы у молодого музыканта не получается. Он снова отталкивается от перил за своей спиной и делает пару размашистых шагов, тут же упираясь руками в перила на противоположной стороне. Через густую листву растущей рядом с крыльцом сирени нельзя достаточно хорошо разглядеть уходящую вдаль дорогу, но, прищурившись, Курт все же продолжает вглядываться в зазоры между покачивающимися от легкого ветра ветвями. Из-за различимой через прорехи в листве близкой линии горизонта, которую образует поднимающаяся чуть вверх серая линия мокрой дороги, выезжает шумящая барахлящим движком машина, но в общем запустелая местность не меняется. Уже слабо различая изображение линии горизонта на стыке беловато-серого цвета неба и грифельного от дороги, Кобейн машинально прокручивает в воспоминаниях те далекие дни, когда с казавшимися тогда самыми крутыми сорвиголовами он сам съезжал с этой же дороги на велосипедах, крича какие-то нецензурные реплики в адрес жильцов улицы. Бледные пальцы до боли сжимают деревянную балку перил, когда Кобейн, шумно и более-менее размеренно выдыхая от ощущения захлестнувшей злости, запрокидывает голову от понимания своего полного бессилия и отходит от края крыльца. Иногда очень жаль, что человек никак не может изменить свое прошлое. Он может попытаться исправить последствия, к которым все его прошлые ошибки привели, но это совсем другое. Можно замазать царапину на мебели или стекле, но это не значит, что она исчезнет сама по себе. Можно зашить рану, но след от нее в виде шрама останется навсегда. Выдохнув, Кобейн спрыгивает со ступенек на мокрую траву, тихо зашуршавшую под подошвами кед. Лето в Сиэтле не больно отличается от осени, пусть даже это и его конец. Отойдя на пару шагов к дороге, музыкант оборачивается на оставшийся позади дом, снова обегая взглядом темные стекла, потрескавшуюся краску на деревянных досках и оплетающую крышу с одной стороны листву вымахавшей сирени у крыльца. Когда он был здесь последний раз, она едва доходила взрослому мужчине до плеча, однако дом с тех пор не изменился ни на йоту, быть может, только обветшал еще больше. Кобейн с каким-то мазохистским ужасом ловил себя на мысли, что отчаянно хотел бы сейчас вернуться в тот летний день на восемь лет назад, чтобы дать самому себе в том возрасте смачного леща, заставить валить домой и больше никогда сюда не возвращаться, но этого сделать он не мог. Что мог соображать шестнадцатилетний мальчишка, одержимый идеей первого сексуального опыта в своей жизни? Куда делись те друзья, с которыми он таскал спиртное у хозяина этого дома? Восемь лет могут изменить очень многое, могут в корне поменять мировоззрение человека, хотя сам Кобейн до сих пор не особенно четко осознавал, почему тот опыт оказал такое сильное влияние на него. В голове смотрящего на дом немигающим взглядом парня заново начали проноситься картинки из прошлого. Вот он заглядывает в окно в боковой стене дома, которую сейчас закрывает сирень; на полусогнутых проходит в сам дом, стараясь двигаться совершенно бесшумно, чтобы не привлечь внимание храпящего у работающего телевизора в проспиртованной гостиной жирного мужика; поднимается наверх вслед за идущей впереди девушкой, которая, скорее всего, даже не осознает, что происходит, и зачем он на самом деле пришел. Просто наивно впустила гостя в свой дом, чтобы он сломал ее жизнь. Кобейн быстро зажмуривается, на мгновение оскалив зубы. Со стороны, наверное, кажется, словно стоящий у дома парень и сам болен чем-то, но сделать шаг в сторону крыльца снова он так и не решается - мучает совесть. Разве этот чертов закон бумеранга не распространяется на всех? В таком случае, почему он, сломавший жизнь ничего ему не сделавшей девушки, которой и так досталось от рождения, сейчас всего за год успел стать знаменитым и богатым музыкантом с популярной группой и тучей поклонников чуть ли не по всему миру? Почему она, в таком случае, продолжает жить (если жива) обветшалом старом доме и, судя по всему, совершенно одна? Эти вопросы, чувство вины и невозможность забыть все это заставили Кобейна даже прийти в это забытое Богом и им самим место, словно чтобы ударить себя еще больнее, чтобы не забывать, кто виноват, и кто будет страдать из-за этого. Воровато оглянувшись по сторонам, Курт вдруг за несколько быстрых шагов преодолевает расстояние до крыльца и, снова запрыгнув на него, несколько раз сильно стучит в дверь, а затем чуть отходит, машинально проверяя висящий за плечами рюкзак. Мысленно он уже приготовился к встрече, но про себя поторапливал хозяйку дома, иначе нервы просто сдадут, и снова убежит, поджав хвост. Однако долго ждать не пришлось, и уже через несколько секунд в закрытом сеткой пыльном окне в двери появляется чья-то темная приближающая фигура. Кобейн глубоко втягивает влажный из-за дождя воздух носом, не отрывая глаз от двери и чувствуя, что сердце начинает биться чаще, уже до какой-то едва ощутимой ломоты внутри. Фигура вплотную приближается к двери, и с той стороны доносится звук звенящих ключей и щелчков открывающихся замков. - День добрый, молодой человек, - Кобейн так и застыл на пару секунд, пялясь на показавшуюся в дверном проеме молодую женщину с очками в толстой оправе на носу и больничном халате на плечах. "Сиделка," - с болезненным облегчением Курт выдохнул, осознав, что не дышал все время от самого появления незнакомки, которую захотелось резко обругать за неоправданное волнение, на пороге. - Да, - сдавленным голосом произносит музыкант, тут же встречая непонимающий взгляд от женщины напротив, - я... могу я увидеть Кэтрин Хиггарт? Она вроде здесь жила, - чувствуя всю глупость своего положения и несвязность невнятной речи, Курт затыкается, дожидаясь ответа от сиделки. Та задумчиво оглядывает его с ног до головы, а затем, прищурив глаза, кивает. - Да, Кэтрин здесь. Но обычно у нее не бывает посетителей, кто вы ей будете? - Я... - Кобейн запнулся, тихо сглатывая, а затем снова вскинул глаза на выжидательно наблюдающую за ним женщину, - друг. Мы учились в одной школе какое-то время, - сиделка еще раз окидывает пришедшего оценивающим взглядом и, чуть отклонившись назад, чтобы заглянуть в одну из комнат, кивает. - Только должна вас предупредить, - начинает она, когда Курт, случайно задев плечом дверной косяк, проходит за ней в темную прихожую, из короткого коридора которой в три разные стороны ведут прикрытые двери, - Кэтрин больна, ее не стоит слишком сильно волновать, - Кобейн молча кивает, осторожно скидывая промокшую куртку и оглядываясь по сторонам, словно ожидая появления какого-то чудовища из темноты прихожей, - как вас, кстати, зовут? - Что? - очнувшись от размышлений и разглядывания такого знакомого дома, переспрашивает парень, подняв глаза на женщину. - Мне просто нужно знать, кто приходил, чтобы у нас потом не возникло никаких проблем. - Да, хорошо... - из взгляда женщины снова отвлекшемуся Кобейну становится понятно, что она все еще ожидает ответа, - меня зовут Фред. - Хорошо, Фред, - с сомнением оглядывая оппонента, произносит сиделка и разворачивается лицом к приоткрытой светлой двери в конце недлинного коридора, - следуйте за мной. - Прошу прощения, - опомнившись, начинает Кобейн, догнав женщину в паре шагов от входа в другую комнату, - я бы хотел... понимаете, поговорить с ней наедине. Женщина снова обернулась на музыканта, оглядывая его из-за толстых стекол очков и явно борясь с сомнением, которое рождал в ее голове и странный вид, и не менее странное поведение незнакомца. Кобейн же в это время мысленно продолжал уговаривать ее согласиться, иначе все его планы снова слетят, или же придется шифроваться, чтобы сиделка ни о чем не догадалась. - Ладно, хотя вряд ли у вас что-то получится, - Курт едва удержался, чтобы не выдохнуть от облегчения, - идите прямо - она была на кухне. Я буду во дворе, если что-то случится - зовите, - раздав все рекомендации, женщина еще раз окинула музыканта взглядом и прошла к двери, где, накинув плащ и захватив зонтик с книжкой, вышла из дома. Давящая тишина в темном коридоре стала более ощутимой, когда его покинул еще один живой человек. Слыша собственное размеренное дыхание, Кобейн делает шаг назад, ближе к приоткрытой двери за спиной, попутно оглядывая темные, грубо выкрашенные грязно-желтым стены, пыльный шкаф у правой стены, стоптанный ковер с выцветшими узорами на буром фоне. Практически ничего не изменилось, и это только еще больше заставляет Кобейна чувствовать себя все тем же одержимым, озабоченным мальчишкой. Тихо сглотнув, он оборачивается на приоткрытую дверь за спиной и, мысленно удивляясь, почему сиделка позволила незнакомому человеку остаться в доме, делает пару шагов по скрипучему полу к белеющему зазору, вглядываясь через него в виднеющийся край светлой маленькой комнаты. Дверь, заскрипев, приоткрылась от одного несильного толчка, открывая на обозрение светлые стены и потолок заставленной такой же светлой утварью кухню с деревянным столом посередине, за которым, спиной к смотрящему, неподвижно сидит какая-то девушка. Внизу живота что-то нехорошо холодеет, когда голову музыканта посещает мысль о личности этой девушки. Она продолжает сидеть неподвижно, вероятно, даже не замечая, что кто-то вошел, не зная, что за ее спиной стоит то выросшее шестнадцатилетнее чудовище, без спроса ворвавшееся в ее и без того несчастливую жизнь и все в ней сломавшее. Пытаясь отделаться от навязчивого стука капель в раковине, Курт делает несколько неуверенных шагов по направлению к сидящей девушке и протягивает руку, чтобы коснуться плеча, но тут же отдергивает ее обратно, беззвучно матерясь сквозь зубы и отходя назад снова. Руки зарываются в взлохмаченные волосы, стягивая пряди до боли, но это, похоже, единственное средство, чтобы избавиться от необъяснимого ужаса и стыда перед своим же прошлым. Кобейн обессиленно оседает на пол у стены, по-прежнему зарываясь руками в волосы и едва заметно покачиваясь из стороны в сторону. Кажется, словно сумасшедшей в этой комнате является вовсе не девушка, а сам посетитель. Он в действительности чувствовал, что буквально сходит с ума, чокается, когда в череде обычных дней проскальзывало хоть одно упоминание о произошедшем, во сне ли или при просмотре каких-то новостей, когда каждый насильник автоматически отождествлялся у него с самим собой. По-прежнему сидя в углу кухни с запущенными в волосы руками, Кобейн очень четко ощущает себя каким-то мелким мальчишкой, которому как никогда раньше требуется помощь взрослого человека, который бы все разрешил. Но в комнате есть только он сам - бывший охотник, и его жертва, однако теперь роли совершенно поменялись, и уже "грозный завоеватель", венец всего живущего, Мужчина сидит на полу, как какое-то жалкое беспомощное существо. "Хватит уже думать о себе, придурок. Ей пришлось гораздо хуже, чем тебе, так что соберись." Поднявшись на ноги, Кобейн быстро проходит к приоткрытому окну, ветер из которого задувает в комнату и поднимает в воздух легкие русые пряди волос сидящей за столом девушки, и закрывает его полностью, лишая комнату звучавшего в ней тихого звука моросящего дождя. - Кто ты? - раздавшийся за спиной высокий женский голос заставляет упершегося ладонями в подоконник Кобейна вскинуть голову, но он все же не оборачивается, медлит, словно проверяя, не показалось ли. Но женский голос в голове продолжается раздаваться четким, заставляющим вздрогнуть эхом. Курт снова опускает голову, а затем, найдя в себе силы, поворачивается лицом к смотрящей на него девушке. Черты ее ставшего действительно симпатичным лица кажутся до боли знакомыми, запавшими в память, хотя тогда она была несуразным подростком. Кобейн взглядом обегает ее лицо, рассыпавшиеся по плечам русые волосы, видимую над столом часть ее туловища, избегая смотреть в ее глаза, пока случайно не натыкается взглядом на немигающий взгляд. - Кэти... - сдавленным охрипшим от волнения голосом произносит Кобейн, вдруг почувствовав прилив какой-то странной извращенной по отношению к нему самому нежности и какой-то заботы, словно о подруге или о сестре. Немигающий неосмысленный взгляд серых глаз не отпускает стушевавшегося парня, гадающего, узнала она его или нет. - Ты, возможно, не помнишь меня, - делая паузы между словами, чтобы прийти в себя, произносит он, опуская взгляд в пол, - но мы были знакомы когда-то. Я Курт. - Курт, - звонко, как будто колокольчик, эхом повторила девушка, плавно передвигая взгляд куда-то за голову музыканта, сжавшего зубы от звука собственного имени. Отлепившись от подоконника, он пересекает кухню, подходя к противоположной стене, у которой оставил свой рюкзак, вскоре оказавшийся в отчего-то чуть подрагивающих руках. Мигом оказавшись у стола, Кобейн быстро вываливает все содержимое рюкзака на столешницу, по которой рассыпаются, звеня и шелестя, какие-то блестящие украшения вроде цепочек и сережек, две коробочки с явно дорогими духами, блестящие коробочки конфет и пара мягких игрушек, задержавшихся от падения у самого края столешницы. Неосмысленный взгляд серых глаз медленно перемещается на руку девушки, которой та совершает какие-то легкие непонятные движения, словно играя на невидимом пианино, но всю ее импровизацию прерывает уткнувшийся в ладонь плюшевый медведь. Кобейн, неотрывно наблюдая за малейшим изменением на бледном веснушчатом и лишенном всяких следов косметики лице, медленно присаживается перед стулом девушки на корточки, глядя на нее уже снизу вверх, но никакой реакции так и не следует. Тяжело понять по взгляду, что она чувствует в этот момент, и это еще больше пугает этой жуткой неизвестностью. Ведь если она и правда его не узнала, если ничего не помнит и не понимает, то весь этот визит будет так же бессмысленен, как стук в закрытую дверь дома, чьи хозяева давно умерли. - Я не знаю, нужно ли все это тебе, - тихо начинает Кобейн, оглядывая гору подарков взглядом, словно сам видит все это впервые, - но... не знаю, вроде девочкам такие нравятся. - Нравятся, - эхом повторила девушка, едва разлепив светло-розовые губы. Тихо сглотнув уже без ощущения дикого волнения, но с мерзким чувством внутри, будто он снова делает какую-то мерзкую вещицу, Кобейн чуть приподнимается, выуживая из общей кучи тонкую золотую цепочку браслета, и снова приседает на корточки, держа предмет пальцами. - Это из Ирландии, толпа там просто чумовая, - между делом рассказывает музыкант, перекатывая поблескивающие на тусклом свету из окна звенья цепочки в пальцах, чтобы девушка видела, - мне кажется, это тебе подойдет, - замерев на пару секунд, Кобейн смотрит на лежащую на острых чуть прикрытых юбкой коленях узкую бледную ладонь, взять которую не решается, раздумывая, стоит ли. Сиделка говорила, что не стоит ее волновать, а простое прикосновение может вызвать самые разные реакции, поэтому стоит быть предельно осторожным. Курт аккуратно берет прохладную ладонь чуть ли не одними пальцами, мягко вытягивая на свет и так же, едва касаясь, застегивает замок обхватившей тонкое запястье цепочки, пока большие серые глаза неотрывно наблюдают за ним, заставляя мурашки бегать по спине. - Красиво, - почти прошептала девушка, чуть приподняв тонкую руку к глазам. Кобейн тихо усмехается, пытаясь отделаться от неприятного ощущения, словно тошнит от самого себя. От своей слабости, своей никчемности и тупости, которая привела к тому, что он почти на коленях стоит перед девчонкой, которая плохо понимает, что вообще происходит и для чего он тут. Но так нужно, за все ошибки приходится платить, и это самое меньшее из всего, что могло случиться взамен. Неловко стащив со стола белого мягкого медведя, музыкант опасливо присаживает его на колени к девушке, нерешительно улыбаясь в ответ на ее взгляд. Рука Кэтрин проходится по мягкой голове игрушки, и на бледных губах появляется странная легкая улыбка. - Ты ведь не знаешь, кто я, верно? - уже без тени улыбки спрашивает музыкант, глядя на поднявшую на него глаза девушку. Она продолжает молчать некоторое время, однако вряд ли думает о возможном ответе на вопрос. - Ты зашел через входную дверь. Услышав ответ, Кобейн еще некоторое время продолжает пялиться на начавшую что-то напевать девушку, а затем бессильно опускает голову, чувствуя, что нервы сдали. Снова ошибка, на которых буквально построена вся его жизнь. У этой встречи не было смысла с самого начала, ведь она больна, она ничего не помнит, она вряд ли что-либо поняла тогда, а значит, она не сможет его простить и сейчас. Кобейн видел в этом единственный шанс избавиться от мучающих воспоминаний и ненависти к себе; надеялся, что как только услышит, что она прощает его, то сможет простить и самого себя, но этого не случится. Для нее произошедшее всего лишь белый лист в череде уже прошедших давным-давно дней, а он помнит все это в точности и самых мелких деталях, начиная от самого планирования до неудачной попытки самоубийства. Она и вправду, словно закрытый со всех сторон давно опустевший дом, и стучаться в эти двери в надежде на ответ совершенно бессмысленно. Кто бы мог подумать, что в тот день он отравил существование больше себе, ведь он не чокнутый, он это помнит. Как-то отчасти нервно рассмеявшись, Кобейн отворачивает голову вбок, шмыгнув носом. - Ты плачешь? - тонкий удивленный голос вывел Кобейна из состояния отрешенности от реальности, заставив снова тихо усмехнуться без особой веселости и повернуть голову к девушке. - Ты совсем ничего не помнишь? - ответом в красивых, но совершенно бессмысленных глазах стала все такая же зияющая пустота, которой музыкант все же не выдержал, решив сейчас же вернуться домой и запить на три дня, не выходя из квартиры. Еще раз шмыгнув носом, он уже более-менее пришел в себя, смирившись с невозможностью что-то исправить, и поднялся на ноги, собираясь уходить, пока прозвучавший за спиной голос не заставил замереть на месте. - Ты уже приходил ко мне, - медленно обернувшийся Курт снова мог видеть только затылок и спину девушки, но ее слова с лихвой заменяли все, что могло бы сказать бессмысленное лицо, - ты был в моей комнате уже очень давно. Ты хотел меня обидеть... - последние слова девушки раздаются в голове Кобейна протяжным эхом, все больше увеличивающим свою громкость и меняющим интонации. Сорвавшись с места, он тут же присел на колени перед девушкой и безотчетно, поддавшись эмоциональному порыву, взял ее безжизненные ладони, несильно сжимая. - Нет, нет, послушай, я не хотел тебя обижать, не хотел, - словно в припадке запальчиво срывающимся полушепотом повторяет Кобейн, глядя на лицо девушки, чей взгляд снова направлен куда-то вверх, - я хотел не этого, если бы я знал... - Ты знал, - она ответила просто и совершенно без эмоций. После этого он уже не уверял ее ни в чем, а просто просил прощения, стоя на коленях перед своим кошмаром из прошлого; молил о прощении, молил сказать всего три слова, которые могли бы скинуть этот груз вины; молил, чтобы она сказала, что не обижена, что не сердится, полагая с поистине детской наивностью, что его мольбы и несколько слов в ответ все решат. Но она продолжала молчать, что-то тихо напевая себе под нос.

***

Колени нещадно засаднило, когда обессилившие ноги подкосились, роняя тело на влажную, покрытую мокрой травой землю. Тихий, наполненный только звуком падающих с еловых ветвей капель дождя лес оглашает сдавленное болезненное рычание, протяжно разнесшееся по влажному воздуху и оборвавшееся на хрипе. Свернувшийся в траве вздрагивающим как от озноба калачиком парень до боли сжимает пальцами зарывшихся в растрепанные волосы рук голову, которую разрывают обрывки чьих-то голосов и мыслей, не позволявших спокойно вдохнуть и успокоиться. Тихие всхлипы доносятся из крепко стиснутых зубов вместе с дрожащим дыханием. На обратной стороне крепко смеженных век снова и снова появляются безжизненные пустые глаза, и Курт чувствует, как это изображение, сопровождаясь шипением и запахом гари, будто выжигается на слизистой оболочке его собственных глаз, порождая желание вырвать их, вырезать, только бы не видеть это снова и снова, только бы не помнить этого. Но бездумные слова без выражения и интонации, все равно что мертвые слова, произнесенные таким красивым голосом продолжают раздаваться в голове эхом, смешиваясь с обрывками множества его собственных воспоминаний и мыслей. "Ты хотел меня обидеть, ты знал." Снова и снова, как будто на сводящей с ума карусели, движущейся без остановки и превращающей все окружающее в смазанные пятна поражающего зрение света. Кобейн еще сильнее сжимает зубы до ощутимой боли в сведенных челюстях и мотает головой, утыкаясь лицом в мокрую траву. Он сильнее прижимает колени к ноющему от чего-то животу, молясь, чтобы его что-нибудь убило в этот момент, раздавило бы, как червяка ногой человека; чтобы он больше не чувствовал, не помнил, не понимал; чтобы все это вернулось на круги своя; чтобы он сам страдал, будучи беспросветно больным, и зная, за что ему эти мучения, ведь вынести все это в здравом уме не хватает ни сил, ни духа. Ударив дрожащей рукой в рыхлую поверхность липнущей к коже влажной земли, Кобейн перекатился на спину, тут же распахивая глаза и выгибая грудь дугой в попытке схватить хоть немного воздуха в онемевшие легкие. Из горла выходит только хрип, постепенно переходящий в надрывное рычание до последней вышедшей вместе с ним порции кислорода, до резкого потемнения в глазах и головокружения. Контроль над собой утерян: он уже плохо соображает, что происходит, не понимает, где он и зачем. Только всепоглощающая, идущая глубоко изнутри боль, и понимание, что он не должен жить, он не имеет права на чертову жизнь. Он, словно топор, разрубил жизнь невиновного, раскромсал все светлые воспоминания, и пусть все это могло быть лишь преувеличением, но это все же случилось. Он уже давным-давно стал одним из тех, кого сам ненавидел всей душой, желая скорейшей смерти на электрическом стуле; тех, кто пользовался другим более слабым живым человеком для удовлетворения своих желаний, без спроса, без обеспечения выбора жертве своего безумия; тех, кто хладнокровно и без сожаления, движимый только животным инстинктом, разбивал жизни незнакомых людей, разбивал их будущее, загрязнял прошлое и все светлые воспоминания в нем, убивал волю и силу, убивал самоуважение и желание жить, расправлялся, как с игрушкой, а затем без сожаления, насытившись вдоволь, выкидывал в сточную канаву, обрекая на постоянную борьбу с мыслями и самим собой. Куда придет человеческая цивилизация, если те, кто должен защищать более слабых физически, более подверженных страху и опасностям, гордо хватают себя за мужское достоинство и сами нападают, очерняют, смешивают с грязью, оправдываясь своей привилегией, вседозволенностью и положением "защитника"? Защитника, которому все что-то должны, который не имеет ни малейшего понятия о чувствах и боли других, который без сожаления топчет последнюю красоту мира, оправдываясь положением. - Господи... - слова сами срываются с приоткрытых губ, хотя Кобейн не отдает отчета в том, что говорит, не понимает, словно сам стал сумасшедшим, потерял контроль над ситуацией, заперся в собственном безумии. И эта агония из горящего глубоко внутри ядовитого источника продолжает стягивать все суставы внутри, выкручивая их, заставляет корчиться от невыносимой боли без определенного очага и причины. Заставляет сжиматься дрожащим комком на мокрой траве, в тысячный раз шепотом, как в молитве, повторять извинения, которых никто уже не услышит. Кобейн раскрывает рот, отчаянно пытаясь наполнить непроходящим отчего-то воздухом трепещущие легкие, чувствуя, будто на грудь положили какую-то бетонную плиту, из-за которой невозможно пошевелиться и вдохнуть. Из саднящего горла снова доносятся нечеткие сиплые хрипы, и правая рука с силой сжала пучок зеленой мокрой травы. Перед мысленным взором вместо образа раскинувшегося над устремляющимися вверх двоящимися в глазах черными и темно-зелеными вершинами елей голубого неба с мазками серых облаков, из которых продолжает капать холодная влага, попадающая на траву, землю и кожу, проносятся какие-то незнакомые заплаканные женские лица с измазанными грязью щеками, растрепанными волосами и потухшими огромными глазами; такие же большеглазые дети с мокрыми щеками и крепко сжатыми губами. Он рвано коротко дышал через рот, дергая головой и глазами из стороны в сторону, словно наблюдая какую-то старую киноленту, проигрывающуюся в воображении. Он чувствовал, что причастен ко всем этим зверствам, причастен к неоправданной незаслуженной боли, сам причинил ее совершенно без права на это. И самое ужасное - то, что он был далеко не один такой. Не один такой. И этих убитых морально женщин, более слабых существ не один и не два, их тысячи, миллионы, и этого никогда не искоренить. Вечный страх, вечная обида и вечное рабство под надежным крылом более сильного, по определению и стереотипному мышлению. И он не сможет ничего изменить, не сможет изменить передававшуюся из поколения в поколение ветвь сознания, согласно которой существует вещь и ее полноправный хозяин… Последние обрывки облаков с прояснившегося голубого купола неба над лесом с устремляющимися ввысь еловыми вершинами, словно пиками копий, исчезли, забирая с собой дождь. В тихом лесу, наполненном едва слышными шорохами стекающей с еловых лап воды и глухими криками перекликающихся птиц, витает запах прохладной свежести и влаги, смешанной с ароматом смолы и мокрого дерева. Кобейн неподвижно лежит на влажной траве, чувствуя, что футболка и джинсы сзади промокли и теперь приносят холод, но не смеет и пошевелиться. Голубые глаза неотрывно наблюдают за кажущимся таким низким сейчас куполом неба, а слух улавливает шорох травы, с которой от поднимающегося изредка ветра стекают капли дождевой воды. Ливень уже успел уйти очень далеко, покрывая свинцовыми тучами горизонт на западе, и влага на лице уже успела высохнуть за это время, оставив только темные грязные разводы на щеках от соприкосновения кожи с землей. Он уже может спокойно дышать, изредка шмыгая носом, но мысли по-прежнему только об одном. Неизвестно, какой урон жизни той девушки нанес его визит и все последующее восемь лет назад, но он ворвался в ее жизнь, чтобы сломать, и прекрасно понимал, что это не просто девушка, а человек с психическими отклонениями. Нет смысла оправдывать себя возрастом, половым созреванием или отсутствием мозгов. Нет смысла даже оправдываться тем фактом, что он не смог завершить дело до конца, что мучился угрызениями совести и пытался все исправить, ведь тогда он все же позволил себе обидеть наивную и глупую, как дитя, девушку. И теперь этого не исправить, никогда не забыть, сколько бы еще денег он ей не выслал, чтобы помочь с обустройством жизни; этот момент из прошлого все равно будет подпитывать горящую внутри ненависть к себе и своему жалкому безвольному существу. Он так и будет вечно вонять и гореть глубоко внутри, чтобы никто не видел, разделяя свою агонию только с самим собой. Кобейн медленно приседает, оттолкнувшись руками от мокрой земли. Все тело ломит, словно после сна в неудобной позе или от болезни. Бессмысленно пялясь в одну точку на зеленом пятачке травы, музыкант вытаскивает из кармана джинсов порядком вымокшую смятую пачку сигарет. Лицо приобретает безразличное выражение, когда он достает из пачки мятую сигарету и засовывает в рот, снова замерев на несколько мгновений. На губах проскользнула не затронувшая глаза усмешка - вряд ли он когда-нибудь был или будет настоящим феминистом. Вряд ли кто-либо вообще может им быть, даже с непоколебимым уважением, не понимая и не переживая в точности того, что приходится переживать большинству женщин изо дня в день. В этом нет ни чьей вины, так просто устроен мир, что кто-то является более слабым физически, а кто-то представляет опасность для них. Вряд ли хоть один самопровозглашенный феминист может в точности понять, что значит проходить по темной дороге парка, постоянно оглядываясь назад в страхе увидеть там преследующего психа; задумываться время от времени, что твои же собственные коллеги по работе, одноклассники, знакомые в мыслях уже успели изнасиловать тебя без твоего согласия в любых ситуациях и позах; что чаще всего тебя рассматривают только как объект удовлетворения желаний сексуальных и бытовых; слышать грубое "шлюха" вслед, только потому что ты не пытаешься подстраиваться под диктуемые женщинам с рождения нормы поведения и внешнего вида. Моргнув, Кобейн снова возвращается из мысленного потока и поджигает спичкой из вытащенного из кармана коробка конец чуть прогнувшейся посередине сигареты, поджигая его возникшим рыжевато-желтым огоньком. Мелко затянувшись, он переводит взгляд с тлеющей спички в руке на желтоватое пятно сухой травы неподалеку, а затем поднимается, неторопливо уходя с насиженного места. Едва подсохшая после ливня желтая трава медленно вспыхивает от брошенной горящей спички, огонь от которой постепенно пробегает по сухим колоскам. "Как будучи мужчиной можно хотя бы допускать мысль о праве собственности над женщиной? Это же не какое-то дерьмо на подобии БДСМ. Это же просто ваш маленький голодающий член, контролирующий поведение вашего больного мозга," - Курт Дональд Кобейн.