Часть 1
I Ключ в замке. Вы войдёте без стука. Звук шагов беспощаден и глух. Сколько длится блаженная мука? Тихий шёпот врезается в слух: — Отчего так красны Ваши щёки? Вы дрожите — терзает мороз? Что страшит Вас? Людские упрёки? Недостойны они Ваших слёз! Мы одни в цитадели порока: Не тревожьтесь за тайну потех. — Раздирающий сердце жестоко Леденящий послышался смех. Его руки касаются кожи, Полыхающей адским огнём; Строгий взгляд пробирает до дрожи. Растворимся навеки вдвоём... — Чем Вы пахнете, милый мой мальчик? Нежным запахом пламенных роз? Что за хлам оскверняет Ваш пальчик? Отвечай на господский вопрос! — Не осмелюсь перечить, Евгений! Мой единственный Бог! Мой Творец! Мой спаситель, властитель мучений, Под свинцом неба в вечер осенний Непорочный блаженный юнец С Ольгой Лариной шёл под венец… Резкий звук — прерывается речь. Ярким пламенем вспыхнула боль. Я хватаюсь за твердь его плеч И шепчу: "Мой король... Мой король...", Но безжалостен лик. За запястье Он хватает меня в сей же миг. В его власти — на горе иль счастье — Оказался несчастный блудник. И змею, обвивавшую палец, Он срывает движеньем руки, А кольцо — о несчастный скиталец! — Отлетает в обитель тоски. — Я до края наполнен презреньем, Я готов уничтожить Вас вмиг! — И минутное злое прозренье Искажает его гневный лик. — Повелитель, простите, простите! Я ничтожен, я так виноват! — Но на сердца холодном граните Источает аорта свой яд. — Жалкий раб! Ты ничтожен, не спорю! Бесхарактерный, слабый подлец! Ты зачем с ней пошёл под венец?! — И, поддавшись щемящему горю, Я бросаюсь на шею. Как вдруг Его властные, грубые руки Дарят вновь наслаждение мук, Замыкая порочный сей круг. — Я дарую тебе без остатка Эту боль. Ты не в силах понять... Ты во власти немого припадка? — Он швыряет меня на кровать. II Свет багровый исходит от стен. Красный сок изливает гранат. Кровь бурлит, вырываясь из вен, Из желания делая яд. Я никто. Ты один созидатель Невесомых материй и тел. Я никто. Хитроумный предатель, Как красиво когда-то ты пел... Раскаляется кожа дыханьем, Как кровавое пламя свечи Обжигает нещадно молчаньем В первозданном покое ночи. Бесполезно: кричи-не кричи. Жаркий шёпот пронзает огнём: — Милый мальчик, прошу, не молчи... Мы одни совершенно, вдвоём. — Вызывающе алые губы, Что Онегину грубому любы, Раскрываются, воздух ловя, Его тайно в блаженстве томя. На мгновенье встречаются взгляды: Возбуждённый Онегина взор И глаза, что дурману не рады, Приносящему горький позор. III По подушке струятся власа, Что чернее беззвёздной ночи; Рассекает невинность коса; Пробиваются солнца лучи... Его руки блуждают по телу, Что горит, но как снег холодно. И подобно белейшему мелу Без отметок судьбы полотно. Тонкой нитью истлевшей надежды Коготь острый скользит по плечу. Робко сняв дорогие одежды, Отдаюсь своему палачу. Что скрывает бездушная маска? Скорбь монаха иль похоть одну? Вдруг нежданная нежная ласка, И я снова в объятьях тону. — Безупречный... Моё совершенство, — Он в бреду неуёмном шептал. — Быть с тобою — порока блаженство. Моя муза, Вы мой идеал! — Загорелись безумным огнём Непристойные помыслы в нём. В лихорадке стальные глаза, Что угасшей души водоём И небесной глубины роса Над греховным его алтарём. Алой кровью багрятся уста Под напором пленительных губ, Что как боль неуёмна густа. Сердца зов непрерывен и глуп. Застилает туманом глаза, Как метели холодной зимой, Серебристая горе-слеза, Убивая безмолвный покой. Обжигающий шею язык — Огнём объятый закат — По нетронутой коже скользит, В кровь пуская живительный яд. Тело к телу прижато впритык — Он снимает небрежно наряд. Я давно к тяжкой доле привык, Но ланиты рубином горят. Первым с тела слетает пальто, Разрывая покров тишины. Целомудрие также снято́. — Ваши помыслы, верно, грязны? — Лишь усмешка дана мне в ответ. Та ухмылка развратом хмельна! Летит следом атласный жилет. — Отчего Ваша кожа бледна? То красны, то бледны — Вы больны? Ваша робость с трёх футов видна, Коей нет ни начала, ни дна. Впрочем, нет в этом Вашей вины. Вы своим предрассудкам верны?! — По груди, неприкрытой ничем, Без стыда бегло пальцы скользят. — Ваши пальцы... — дрожу. — Но зачем? — За запястье мгновенно я взят. Я теряюсь средь ярких огней. Грубо душу словами губя, Тихо шепчет: "Мой мальчик... смелей", — Нежно руку кладёт на себя. Я несмело скольжу ею вниз, Плоть лишая железных оков, Выполняю минутный каприз И бросаюсь в сей жертвенный ров. Невесомым движением длани Я сдвигаю шелко́вые ткани С плеч могучих. Онегина лик. И я понял: попался блудник. Не спасёт уж ничто от позора: Ни любовь, ни отчаянье, ни крик. Не спасёт от развратного взора, Что пронзает агонией вмиг. IV — Был смертельной тоскою объят В том саду, под каштаном могучим. Образ тот и запретен, и свят — Отзывается чувством тягучим. Словно солнца златое свеченье, Осветила мой сумрачный день, Разлила по ланитам волненье, Неприятности сбросила в тень. Ольга Ларина лёгкой походкой Приближается к древу любви... — Раздражённый столь нежною ноткой, Что витает в горячей крови, Господин бьёт холодной ладонью. В тот же миг отлетаю на пол. Поддаюсь на секунду безволью. "Отчего же мой сударь так зол?" Исходящий от каменных плит Адский холод пронзает меня. Источает отчаянье гранит. Я сжимаюсь, зубами скрипя. В беспроветном молчанье ликует Мой Онегин, желаньем горя. Положение друга смакует, Что застыл, о пощаде моля. Пальцы мягко скользят по власам, Льются локоны чёрной рекой Сквозь персты. Я взлетел к небесам, Но нарушен навеки покой. На коленях стою я у ног Властелина трагедий и снов. Переходим запретный порог. Рок судьбы беспощадно суров. Брошен взор омрачённых очей На любви возвышённый сей храм. Под сияньем неярких лучей Я узрел целомудрия срам! Зрак померк, словно солнце зимой, Сердце дрогнуло, рухнуло вниз. Испуская пронзительный вой, Я в томительной муке повис. Искусителя-змея тот глас Побудил на отравленный грех. — Что смущает, Владимир мой, Вас? — Откровение вызовет смех! — Не пугайтесь. Всё новое чуждо Нашим душам. Однако для Вас, Просвещения сына, то нужда — Стыд отбросить в смятения час. V Губы нежно скользят по кларнету, Извлекая губительный звук. Отдаваясь всецело запрету, Претворяю всю тяжесть потуг В облекающий в кокон испуг. Мёртвой хваткой вцепляются в кудри Когти острые, будто кинжал. Словно щёки под бременем пудры, Побелевшие пальцы. Вонзал Их в узоры, что ночи чернее, Шелковисты и мягки, как сон. — Умоляю, милейший, скорее! — Задыхаясь, услышал я стон. Под суровым господским надзором Выполняю постыдный приказ, Упиваясь болезно позором. Ритм быстрее. "Владимир!" — экстаз. Фейерверком возник пред очами Чёрный бархат эмоций — искусств! "Провинился ли в чём перед Вами?" — Я лишён на мгновение чувств. VI Жаждой страсти невольно томим, Я искал утешения в ней. Голод к чувствам — безо́бразный грим, Что сотрёт в серый пепел злодей Своей лаской, жестокой и жадной, Но желанной, желанною мной! Обвивая лозой виноградной, — Непристойною ноне мечтой — Пробирается в лоно порока, Тихий голос, отравленный Им. Претворяя догадки "пророка", Мы живём, но неспешно горим. В искрах пламени, жаром объятых, Разведённых в руках Сатаны, Что дарованной силою слабых Низвергает в бессонные сны. Заплутавший в судьбы лабиринте, Я бреду беспросветной тропой. С губ срывается: "Мысли... покиньте", — Но выходит лишь горестный вой. Я потерян во лжи и разврате, В сером омуте пасмурных дней. Не мечтаю о веры возврате, Но зачем запрягаю коней? Стыд и гордость слились воедино. Лицемерие льёт через край. Обмелела надежды глуби́на, И заказан отныне путь в рай. VII Омрачённый рассудок стал ясен, Будто утро пьянящей весной. Тени мрак безучастной опасен. Летний сон — обжигающий зной. Хрупкой мысли полёт безупречный Натолкнулся на холод зимы. — Друг мой милый, любимый, сердечный! — Я кричу, вырываясь из тьмы. Не сумевши сокрыть удивленья, Разомкнул в изумленье уста. На секунду коснулся сомненья Господин, чьё желанье — нужда, И отбросил тщедушное тело На остывшее ложе любви. Завершив нетяжёлое дело, Вдруг застыл предо мной визави. — Вы хороший актёр, я не спорю, Но игра Ваша здесь ни к чему. Не бывать ни отчаянью, ни горю — Пьесы роли лишь мне одному Суждено выбирать. Вы же вольны Быть податливой птицей моей: Захочу — брошу в синие волны, Захочу — не оставлю цепей, — Прочитавши сентенцию эту, Он коснулся перстами ланит, Подарив негу с горем поэту. Снисхождения кубок испит. VIII Зверь поглотил безучастную жертву, Откинув в зерцало страстей, И зов морали развеял по ветру: Звери сильнее людей. В танго со смертью проиграна битва — Тигром растерзанный пал. Усмешка "страдальца" не горя молитва, А брошенный в жар идеал. Тигр с лукавой улыбкой рвёт глотку Лани в беззвёздного мгле, Топит в реке безнаказного лодку, Будто бы веру в смоле. Верни мне покой сей постылый, убийца, Погрязший в крови и грязи! Но мимо проносятся мысли и лица, Ладьи, короли и ферзи... Я пал жалкой пешкой во имя короны, Во имя любви без прикрас. Над телом собрались сипы и вороны Отведать меня в горький час. Но нет ни боренья, ни лжи, ни сомненья — Поэта на свете сём нет. Оставил он горечь души и моленья Да проклял слепящего свет. IX Бледный перст скользит по устам, Погружаясь в погибельный плен. Всё ново и прекрасно там, Где царит безупречность — не тлен. Улыбнувшись клубящимся думам, Он скользит во мгновение вниз — Обдаёт дуновением бриз С разрывающим мертвенность шумом. Исказился страдальческий лик. В отражении взорванном блик. Говорит он о большем, чем крик. Шёпот ветра: дыхание сбито. Перст второй уж вовлёкся в игру. С напряженьем молчание свито, Что сжигает, подобно костру. Движенье руки. Отчаянье. Всхлип. На простынях алых больной силуэт. Онегина рай. Снова сдавленный хрип. Распался причудливый пальцев дуэт. Звериный оскал. Вновь сорваны маски, Как поутру снег с очернённой земли. Круги и кресты, зигзаги и краски К очам, омрачённым азартом, влекли. Пощёчина. Грязь. Ужасающий рык Потонет в удушье. Ожог-поцелуй. Пронзит нежну плоть отрезвляющий клык. — Мой сломленный мальчик, моли и ликуй! X Падение в пропасть с крутого обрыва На острые кости судьбы. Невольно став узником страсти порыва, Теряю себя и мольбы. В кровавых порезах бесцветной покровы: Всё в алый окрашено цвет. Сомкнулись на бёдрах живые оковы. Нарушен молчанья обет — Пронзительным криком разбито зерцало На сотни осколков границ. Мучительной болью плоть яро пронзало Сиянье небесных зарниц. Стон льётся не песней, тягучей и нежной, А бурной рекою крови. Он требует бури, шальной и мятежной, Развеющей муки любви. Ритмичны движенья. Вновь стиснуты зубы. Сминаю шелко́вый покров. Вздымаются перси. И жадные губы Хватают дым пламенных слов. В очах затухает святая невинность. Замена ей — Дьявола масть, Черна что и бренна. Моя уязвимость Позволила низко так пасть. Безжалостно жалят холодные иглы — Тот взор испивает до дна. Сознанье пленяют безумные игры, Сжигают и слабость дотла. Возьми мою душу, дитя Преисподней, Дойдя до желанья предела. Без тени сомненья смелей и свободней Лаская почившее тело. Нежданно впиваются в сладком порыве Манящие болью уста. Срывается с губ на финальном надрыве Негромкое хриплое "Да!". Одержан триумф над нечистой душою. Порока царит торжество! Зажав нежну плоть длинноперстной рукою, Он губит моё существо. Поверженный, яро мечусь по постели, Стону, извиваясь, как змей. Колышут власа кружевные метели. — Молю, господин мой, сильней! — Исполнена просьба. Натянуты струны Под кровом полу́ночной тьмы. Разгаданы некогда тайные руны, И нет лишь меня. Только "мы". Крик громкий, окутанный пламенной дымкой... Финал обесточил раба. С несвойственной ране престранной ужимкой Я падаю вниз. Как слаба Повисшая в воздухе нежная длань, Слабо и обмякшее тело. Прогнившие помыслы вмиг затумань, Коснувшись ладонью несмело... Ход мыслей нарушен мучительным скрипом. Мелькнула зловещая тень. Рассказ мой завещан берёзам и липам, Что скрасят безрадостный день. Нет сил и на слово. Но губы трепещут: — Зачем удаляетесь Вы? — В лучах изумленья те очи не блещут. — Пора Вам, не так ли? Увы... — В ответ лишь касанье прохладного взора. Накинут небрежно жилет. Гнетущею мукой немого позора Терзаем я был столько лет! Напрасны страданья. Покинут я Богом, Продавшим меня за пятак. В сём мире постылом, понуром, убогом Я жалкий бесславный дурак! Боязнь одиночества — тяжкая пытка, Любовной истомы сестра. Слегка приоткрыта надежды калитка — И вспыхнула мигом искра́! Себе не позволю угаснуть постыдно — Пыл жаркий струёй охладить, Пускай та любовь и слепа, неусыпна... Разорвана тонкая нить. Евгений хватает неспешно пальто, Скрывает могучие плечи. Я знаю, его не удержит ничто: Ни ласка, ни сладкие речи. Но руки протянуты. Мутные очи Всё скажут, мой друг, за меня. В них отблески канувшей в прошлое ночи, В его же — льдяная броня. Онегин — безжалостный модный тиран! Распахнута мрачная дверь. Ах, шутка! Нелепый до боли обман! Не хочешь обжечься — не верь. Молчание. Страх. Умоляющий взор. Тоска. Неизбежность. Насмешка и вздор! Захлопнут вход в спальню с иной стороны: Осталось лишь спать, видя странные сны. Но чуткие пальцы касаются ленты Чулка, что изорван рукой сгоряча, Проносятся мимо всевластья моменты — Создания мрака и уст палача. Паду я, как осенью сгнившие листья, На смятое ложе порока и лжи. Зерцал отраженье — ухмылка та лисья Средь стаи шакалов в сплетениях ржи. Струятся прохладные слёзы по коже В безмолвном прощании тайной тиши. Верни мне секунды томления, Боже! Забрал мой Онегин осколки души... XI Тихий шёпот врезается в слух. Сколько длится блаженная мука? Звук шагов беспощаден и глух. Ключ в замке. Вы войдёте без стука...
