Без правил

      Ты сидишь близко, непозволительно близко ко мне — настолько, что в коптящем пламени свечи, отбрасывающем пугающую тень на обветшалые стены, можно рассмотреть малейшие нюансы радужки. Изо дня в день я задаюсь вопросом, какого цвета твои глаза, и не могу подобрать более точного описания, чем разбавленная водой кровь — не карий, не янтарный, ни в коем случае нет. И порядком отросшие волосы, которые наверняка очень щекочут шею, насыщенно-алые, словно запёкшаяся сукровица. Иногда кажется, что эта проклятая кровь теперь мерещится мне повсюду, даже на твоих руках, сейчас судорожно сжимающих краплёные карты. Ты — сумасшедший, но это увеличивает твои шансы на успех в убийстве сенсея в десятки раз по сравнению со всеми нами вместе взятыми, ведь ты отдаёшь всего себя делу самозабвенно, без остатка. Ты — сумасшедший, и именно поэтому меня тянет к тебе с утроенной силой.       — Хорошо, что ты всё же вернулся, — улыбаешься в ответ криво, словно соглашаясь, как-то снисходительно, наклоняя голову набок и позволяя любоваться переливами света в твоих волосах и непозволительно изящной, совсем уж по-девчачьи длинной шеей.       — Я рад этому не меньше, — в уголках глаз всё ещё плещутся остатки былой улыбки, но губы поджаты, а в голосе сталь. — Пора открывать карты, Нагиса.       Ты любишь играть, но никогда не позволишь, чтобы играли с тобой.       — Фул-хаус, — три короля и два туза — сильнее комбинации в данной партии не придумаешь. Пальцы дрожат от накатывающего волнения, и я чувствую себя совсем уж мальчиком. Но тот Карма-кун, которого я знаю, всегда оставляет последнее слово за собой, и я жду этого момента с замиранием сердца, подскочившего к глотке и забившегося отчаянно быстро. Пространство комнаты сжимается до размеров крохотного куба, отрезающего нас от окружающего мира, после чего с грохотом разбивается на части.       — Бито, — на иссохшие доски пола упало пять карт, намеренно помятых по бокам. Три туза и две дамы. Я моргаю часто-часто, пытаясь прогнать плывущее перед глазами марево, осознавая, что, наверное, со стороны выгляжу при этом довольно глупо и ты наверняка неприкрыто улыбаешься, но на лице твоём ни одной эмоции.       — Карма-кун, но ведь в колоде всего четыре туза, а значит, по правилам...       — По правилам? — голос осипший, настолько хриплый, что по телу как будто пускают разряд в двести двадцать. — Находясь в стенах этой школы, стоит усвоить лишь одно: правил здесь не существует. Да и иметь туз в рукаве никогда не помешает. Разве не этому пытается научить нас Коро-сенсей?       Сил спорить с тобой не хватает, да и желания для этого нет, ведь всё происходящее между нами — игра, которая теряет свой смысл в тот самый момент, когда подходит к концу. Ты гасишь пламя свечи пальцами, и я успеваю заметить, как ты довольно жмуришься, словно огонь тебя щекочет, а не обжигает, после чего в крохотной комнатушке разливается зловещий мрак.       Ледяные ладони толкают в грудь бережно, но напористо, и всё тело — от макушки до кончиков пальцев — прошибает озноб от адской смеси холода и непреодолимого желания. Кости буквально трещат от мёртвой хватки, а лопатки до боли врезаются в грубую обивку дивана, но всё это ничто по сравнению с теми ощущениями, что ты дарил мне раньше.       — Ты скучал? — в ответе нет никакой надобности, ведь мы отлично его знаем, но от одного шёпота с придыханием у самого уха, слишком горячего, не в сравнение с обжигающими холодом прикосновениями, к щекам приливает лихорадочной румянец. И хоть в царящей темноте его не разглядеть, ты и так отлично знаешь любую, даже самую незначительную реакцию моего организма на такие будоражащие, проходящие небрежно, будто вскользь, прикосновения. Манипулировал людьми ты всегда отлично, но на мне, кажется, достиг вершины своего мастерства. Тонкие пальцы грубо поддевают подбородок, поднимая его вверх, заставляя смотреть снизу вверх, совсем уж беспомощно.       Твои губы сухие, жёсткие и такие же холодные. Язык проникает внутрь легко и без сопротивления, щекоча нёбо, проходясь самым кончиком по ровному ряду зубов, вылизывая глубоко, не оставляя ни секунды на передышку. Впиваюсь дрожащими пальцами в твои плечи, притягивая ближе, прижимаюсь губами всё крепче и толкаюсь навстречу, ощущая пламенный жар, исходящий изнутри, но стыда больше нет. Воздуха в лёгких уже давно не хватает, хочется вздохнуть полной грудью, но отстраниться от тебя сейчас равносильно смерти, да и ты не позволишь. Мы ждали слишком долго, и теперь есть лишь один способ утихомирить разрывающий изнутри голод — довести начатое до конца.       Ты почти всегда молчишь, изредка позволяя приглушённым стонам сорваться с обветренных губ, и это доводит до состояния бессильной ярости.       — Хватит отшучиваться тем, что для подобного существую я, — ты отлично понимаешь и отстраняешься, отпуская онемевшие запястья, и только теперь я замечаю, что меня успели в буквальном смысле слова оседлать. В мертвенно-бледных переливах лунного света успеваю заметить блеснувший в твоей ладони нож и невольно вздрагиваю.       — Должна ведь эта резиновая игрушка быть хоть на что-то годна, — расслабленно пожимаешь плечами и проводишь ни капли не острым лезвием вдоль кадыка, спускаясь всё ниже, оцарапывая кожу, проникаешь под рубашку и совершаешь резкий рывок. Ткань натужно крякает, нитки трещат, а вслед за этим по полу с забавным стуком рассыпаются пуговицы, загадочно поблёскивая и закатываясь под диван. Руки скользят вниз и сразу хватаются за пряжку ремня, вызывая очередной тянущий спазм в низу живота.       — Ты сошёл с ума, — голос сиплый и какой-то жалобный. Нет, это я уже давно заразился твоим безумием, и теперь пути назад нет.       Сильные руки обхватывают бёдра и приподнимают их, снимая и отбрасывая прочь так мешающие сейчас брюки и бельё. Невыносимая, почти болезненная пульсация в паху, в голове, в каждой клеточке мозга.       Пожалуйста, хватит, или сердце просто не выдержит и разорвётся на части от твоих грубых ласк.       Продолжай, умоляю, или оно остановится вместе с тобой.       Только сейчас замечаю, что ты до сих пор в одежде, и опасливо тяну к тебе дрожащие ладони, как страждущий от жажды в пустыне стремится к колодцу с водой, но их грубо отталкивают. Ты почти никогда не позволяешь мне прикасаться к тебе, и это бесит, чертовски бесит. В последний раз очерчиваешь подушечками пальцев рёбра и судорожно вздыхаешь, из-за чего живот сводит судорогой, волной пробегающей по телу. Лёгкие зажимают в тиски, дыхание сводит, когда ты обхватываешь ладонью основание члена и ритмично проводишь по нему вверх-вниз.       — Ты ведь хотел именно этого?       Видеть твой пылающий, обжигающий яростным холодом взгляд сил больше нет, и я устало прикрываю подрагивающие веки. Раздавшийся звук расстёгивающей ширинки на доли секунды почти заставляет открыть глаза, но я зажмуриваюсь ещё сильнее, но передо мной вместе с фиолетовыми пятнами вспыхивает и твоё лицо: с прилипшей ко взмокшему от пота лбу чёлкой, жадно обсасывающее собственные пальцы. Знаю, сейчас будет больно, потому что ты никогда не любил нежность.       Проникшие внутрь пальцы заставляют инстинктивно сжаться, но они нахально раздвигаются, с отвратительно пошлым хлюпающим звуком выходя наружу и сдавливая до режущей боли кожу на бёдрах, пододвигая вплотную к себе. И теперь я наконец-то чувствую, что ты тоже пылаешь, желая поскорее воссоединиться со мной. Грохот крови становится убийственно оглушительным, когда я чувствую налитую кровью головку у собственной задницы — ты чувствуешь то же самое, я знаю. Проталкиваешься в меня медленно, с трудом, ведь непривычно узкие стенки до последнего отказываются принимать тебя.       Просто сделай это наконец-то и перестань церемониться.       Боль с диким криком вырывается наружу, битым стеклом скользит по венам, раздирая кожу. Ты наконец-то проталкиваешься внутрь до упора, утробно рычишь, как раненый зверь, и, почти полностью выходя из меня, вдалбливаешься по самое основание, задавая судорожно-рваный, сумасшедший ритм. Больно настолько, что сознание почти улетучивается, но я знаю, что ты всегда сполна воздаёшь за страдания.       Я верю тебе и радуюсь, подобно маленькому ребёнку, что хотя бы на эти жалкие минуты могу почувствовать себя таким же плохим парнем, как ты.       Пространство смазывается, ощущение времени исчезает, рассыпаясь на кусочки, подобно паззлу, когда твои движения становятся всё агрессивнее, размашистее, а тонкие пальцы впиваются в лодыжки до немоты, задирают ноги всё выше, заставляя неестественно выворачивать все суставы. Позвонки впиваются в твёрдый пол, ты стонешь отчаянно, громко, не выпуская из плотного кольца пальцев головку моего члена, и, подавшись всем телом вперёд, внезапно замираешь, словно стараясь впитать тот сладострастный стон, невольно вырвавшийся из разодранного горла. Я люблю тебя, люблю до беспамятства, и не сразу улавливаю тот момент, когда начинаю кричать об этом вслух, ни капли не опасаясь того, что нас могут услышать.       Не скрывая недоумения, опираюсь на локти, наклоняюсь вперёд, чтобы поймать хотя бы мимолётом тяжелое дыхание, но твоя грудь едва вздымается, будто ничего и не произошло. Неужели это... всё?       — Научись проигрывать, Нагиса. Сегодня это будет твоим наказанием, — твою руку бьёт крупная дрожь, когда она гладит мою щеку и безвольной плетью опадает вниз.       Я люблю, люблю до беспамятства. Ты никогда не признаешься мне в том же, но твои действия говорят за тебя, ведь никого другого так близко ты к себе никогда не подпустишь.       Кажется, в твоей нашей игре всё же появилось одно негласное правило.