Измени все

Сиротский приют при монастыре находился на окраине города. Само существование монастыря в Сторибруке было в равной степени фантастичным и единственно верным. Даже это пристанище ростовщиков и безбожников нуждается в Господе, кто бы мог подумать. Больше всех, по-видимому, нуждалась мэрия: содержать монастырь в таком сияющем порядке вряд ли возможно на пожертвования горожан из захолустья, откуда до ближайшего аэропорта несколько часов езды, есть только одна гостиница, не идет торговля, промышленности не водилось со дня основания, а жители промышляют рыболовством. А между тем имитация фахверка на верхних этажах и рустовой кладки на крыльце и террасе была безупречной. Эмма с любопытством огляделась: церковь, надворные постройки — всё выглядело новеньким, как пачка неразрезанных купюр со станка, ни пылинки, ни лишней травинки, опавшие листья сметены, грядки подогнаны одна к другой. Надо думать, салат на них растёт ровный, как по линейке. А ещё, судя по кладбищу, Сторибрук населяли бессмертные: Эмма не видела ни одной сколько-нибудь свежей могилы, а имевшиеся надгробия пришли в запустение и поросли мхом. Она поёжилась от собственной мрачной шутки. Не представляя, где искать настоятельницу, Эмма заглянула в маленькую церковь — и поняла, что безупречность этой обители ограничивалась фасадом. Церковь походила на обычный молельный дом с десятком скамеек, почти ничем не украшенный: несколько ваз с поздними чахлыми цветами, амвон и алтарь всего ступенькой выше пола, скромное деревянное распятие по соседству со скромной же нишей, где стояли Святые Дары, в квадратных окнах — обычные стёкла. Внутри была единственная прихожанка — беременная девушка. Эмма покопалась в памяти: да, точно, та кассирша ночной смены с тёмными кругами под глазами. Она закончила молиться, тяжело поднялась на ноги, пошла к выходу, потирая поясницу и то и дело опираясь ладонью о скамьи. — Вам нужна помощь? — спросила Эмма. Девушка подняла на неё глаза загнанной лани и молча покачала головой. Настоятельницу с недовольно поджатыми губами Эмма с первого взгляда записала в первостатейные лицемерки. Наверняка с удовольствием получает от мэрии чек. Эмма коротко обрисовала причину визита: несколько дней назад двое детей пытались украсть у неё кошелёк. Прежде чем доводить дело до суда, она хотела бы поговорить с ними лично, возможно, дети всего лишь хотели купить леденец или игрушку, жестоко за это наказывать… В истории не было ни слова неправды, так что звучала она самым убедительным образом. — Должно быть, вы про близнецов Тиллман. Бедняжки. Судя по тону, бедняжками мать-настоятельница их на самом деле не считала. Вряд ли она хоть кого-то считала бедняжкой на всём свете. — Отец, Майкл Тиллман, живёт здесь, в городе, но он от них отказался. Еле сводит концы с концами, его автомастерская простаивает. Мать умерла родами, других родственников у детей нет. Он даже не навестил их ни разу за… — настоятельница растерянно нахмурилась, пытаясь что-то подсчитать. — …за всё это время. Надо поднять записи, уточнить, сколько лет Ава и Николас уже с нами… На последней фразе голос у нее был растерянный. Неудивительно, что детки из этого приюта не в порядке, подумала Эмма. Но вслух ничего не сказала. Настоятельница позвонила в колокольчик, попросила привести кого-нибудь из близнецов Тиллман. Монахиня с большими живыми глазами — удивительно человеческое существо в этом приюте лицемерия — вернулась с девочкой примерно через четверть часа. Эмма оценила смиренный вид маленькой воровки: глаза в пол, скорбно опущенные уголки рта, даже следы слез на щеках. Она сама точно так же пыталась пронять Мэтта при первой встрече, когда не знала, на кого напала. Вот и эта девчонка сейчас не знает. — Пойдем поговорим, — сказала ей Эмма. По такому случаю она достала пачку шоколадных вафель, раскрыла и протянула девчонке. Та, изображая примерную робость, спросила взглядом разрешения у настоятельницы и взяла одну. Очень похвально. Когда Мэтт вербовал Эмму, она тоже очень робко пила чай и старательно не замечала, как он сверлит её взглядом. Не понимала, что он видит её душонку насквозь — вот и эта девчонка сейчас не понимает. Они вышли на террасу во внутреннем дворе с пасторальным видом на идеальные грядки и кусты. Эмма присела на перила, девчонка устроилась рядом, беспечно болтала ногами в воздухе и с хрустом грызла вафли. Теперь, когда не требовалось молчаливое одобрение настоятельницы, можно было не стесняться. Вот кому совесть не мешает спать по ночам, с завистью подумала Эмма. — Мы с вами вроде всё решили, — девчонка облизала пальцы. — Зачем было меня искать? Ну, привлечёте пару приютских, а смысл? Эмма забрала последнюю вафлю в пачке. — Я тут не из-за своего кошелька, Ава. — Вафля оказалась вкусной. Эмма достала телефон. — Я тут из-за Фреда Найта. Девчонка напряглась. — Я не при делах. Не понимаю, про что вы. — Ты наговорила Фреду Найту на приличный тюремный срок. Но у меня чутьё на враньё, а ты, Ава, соврала. — Ну и скажите про это судье. — Нет уж, судье я говорить про это не буду, пока ты не сознаешься. — Я не при делах, — повторила девчонка. — Вы на меня наехали, потому что я приютская и меня защитить некому. Эмма скрипнула зубами. Уж кто-кто, а она прекрасно знала, что рассказы о бедных приютских детках рассчитаны на сердобольных женщин вроде Мэри Маргарет. На самом деле каждый воспитанник этого монастырского детища — волчонок, который приучился выгрызать себе место под солнцем, ещё когда его кормили с ложечки. Нет другого способа выжить. Это сильно пригождается во взрослой жизни. — Я скажу тебе, что можно сделать, Ава, если ты будешь упорствовать в своем вранье. Я не угрожаю, просто поясняю расклад. — Она поудобнее устроилась на перилах. — Например, можно отправить вас с братом в разные приюты. Или сделать так, чтобы усыновили только его. Где-нибудь в Австралии и так, чтобы ты не узнала. А тебя отдадим отцу. Или оставим в приюте до совершеннолетия. Я ещё не решила. — Вы злобная, прям как наша мадам мэр, — прошипела Ава. — Да брось. Мне бы в голову не пришло подбивать подростка оговорить одного человека, только потому что с его помощью можно устранить другого. Ава перестала болтать ногами. — Ну? На каких условиях ты согласилась на эту гадость? — Мадам мэр пообещала мне настоящий марципановый домик на Рождество. Ну как мне, нам с Ником. Настоящий марципановый домик. Эмма лишилась дара речи. — За… марципановый домик? Ты согласилась на это за марципановый домик? Ты хоть понимаешь, что наделала? Ава пожала плечами и снова стала болтать ногами. — Ну, я сказала, как было. Тут из монахинь леденцов не вытрясешь, а я сладкоежка. Вы теперь отцепитесь от нас с братом? Ваш же кошелёк я все равно не взяла. Эмму замутило. Отвращение не оставило в ней места для жалости. — Даже если ты откажешься от своих показаний, а дело закроют, его доброе имя пострадало навсегда. Эта история будет известна каждой школе, каждому клубу в стране. Никто не захочет связываться с человеком, чьё имя было замешано в таком скандале. Это ты понимаешь, дурочка? Ава снова пожала плечами. — Ну, вы всё выяснили, баскетболиста теперь отпустят, значит, я вроде как не сделала ничего. Чего вы привязались? — Она соскочила с перил. — Всё равно не докажете, что у меня был злой умысел. Эмме захотелось от души влепить затрещину этой малолетней вершительнице судеб, которая даже сейчас строила из себя святую простоту. Глаза чистые-пречистые, как тут не поверить… — Всё, иди, — она с трудом удержалась, чтобы не прибавить пару крепких слов. — С мэром я сама разберусь. Она слегка заплутала на обратном пути, свернула не в тот коридор; потопталась на месте, пытаясь понять, где выход. Что-то зашуршало по полу за ее спиной. Эмма оглянулась. На полу лежала вырванная из книги страница. Эмма подняла её, развернула. Страница была из псалтири, без надписей или рисунков. Эмма повертела её и вдруг заметила: на странице было нацарапано — скорее всего, ногтем — только одно слово: «Помогите». Эмма прошлась до конца коридора. Двери вокруг были плотно закрыты, из-за них не слышалось ни звука, и ни под одной не было полоски света. *** Буквы выходили неровными. Регина отшвырнула ручку, положила ладони на стол перед собой. Пальцы всё ещё подрагивали после вчерашнего. Вдох-выдох. Тихо, Злая королева, тихо. Всё дело в неожиданности, повторяла она мысленно. Хотя какая, к черту, неожиданность, как будто она не знала, что стрелок живёт в одном с ней городе все эти годы. Как будто она не встречалась с ним раньше. Не так, шептало внутри неё бездонное и тёмное, в которое она избегала смотреть. Ты всегда была готова, знала, что он скажет, знала, что ты скажешь. Каждую вашу встречу определяла ты. А теперь кто её определил? Эта девица с легкомысленными кудрями и нагловатыми замашками? Вдох-выдох. Пальцы совсем заледенели. Успокойте мою Анну, док, вот что он сказал, не то раскричится на всю больницу, вы ж врач, такое при женщинах сообщать нельзя… Мою Анну, смотрите-ка. Никакая она не твоя, огрызалось бездонное и тёмное, ты не смеешь говорить так о ком-то. Не для этого я сохранила твою жалкую жизнь. Аортальный порок сердца — так это назвал Вэйл. Излечимо, но опасно. Чушь, рявкнуло на него бездонное и тёмное, здесь никто не умрёт, пока я не разрешу. Я здесь королева, пусть Злая. Теперь, когда пришла Спасительница, власти у тебя осталось с ноготок, причем мизинца, раздался над ухом мерзкий смех её демона. С ней тебе не тягаться, ты была черновиком, а она — Галатея. Время и линии судеб вернулись на круги своя. Я предупреждал, а ты думала обвести вокруг пальца собственного творца. И опасное станет неизлечимым, а потом и смертельным. Тёмное и бездонное выдохнуло волну холода. Он должен был умереть, ты же этого хотела? Она тронула пальцами губы — бессознательный жест, столь же бессознательное воспоминание: их первый поцелуй на вкус и запах был как лес. Хвоя и дикие ягоды. А она в то мгновение — и в следующее, и в следующее — не была Злой королевой. И даже просто королевой. Она была никем — и ей нравилось быть никем. Память об этом хранилась в тёмном и бездонном, и если бы не вчерашняя встреча… А теперь он говорит про другую женщину «моя Анна». И все двадцать восемь лет говорил, но ты же сама к этому привела, да? Ни разу не пыталась изменить? Дэниэла она так не помнила. Собственно, Дэниэла она не помнила вовсе — только себя: молоденькую, влюблённую и счастливую. Наивную. И поэтому, снова раздался мерзкий смешок, поэтому, лгунья, вернуть ты хотела не столько его, сколько себя тогдашнюю. И стрелка наказала за то, что он тебя не вернул. А ему и не нужно было — ни молодость твоя, ни наивность… …Чтоб тебя. Регина подошла к шкафу, выдвинула нижний ящик, достала стакан и початую бутылку виски, плеснула на два пальца и залпом выпила. Жгучее тепло скатилось в желудок. Так-то лучше. Регина снова села, откинулась на спинку кресла, сбросила под столом туфли и вытянула скрещённые в щиколотках ноги. Нужно решить, что делать дальше. Как победить… Дверь в кабинет распахнулась так, будто её пнули. — Здрасьте, мэм, — беспечно заявила Эмма Свон. Ее кожаная куртка — вызывающее красное пятно — вносила диссонанс в строгую черно-белую геометрию кабинета. Красными — но до черноты — здесь могли быть только яблоки. — Ваша секретарша, видимо, на обеде. На лицо — вылитая мать, даже странно, что никто не замечает. Как же Регина это лицо ненавидела… Аортальный порок сердца, некстати шепнуло тёмное и бездонное. Ох, закрой уже свою жадную ненасытную пасть. Что-то тебя не было слышно в постели Грэма Хантера, а? Регина нашарила ступнёй туфлю, но никак не могла найти вторую. — Чем обязана, мисс Свон? Та лучезарно улыбнулась и демонстративно включила аудиозапись на телефоне. «Мадам мэр обещала мне настоящий марципановый домик на Рождество…» — Видите ли, приютские малышки при мне колются как орехи, — девица уселась в кресло напротив. — Я сама приютская, получше вашего знаю, куда надавить. — Вы хотите шантажировать меня или её? — холодно поинтересовалась Регина. — Нет, я хочу, чтобы вы помогли судье и шерифу выпустить баскетболиста. — Вашу запись будут долго изучать. Ещё доказывать, что она не была получена под давлением. Это же не весь ваш разговор с мисс Авой Тиллман? — Нет, только часть, которую вам стоит услышать. У меня есть люди, которые помогут пустить запись в дело, мэм. Я и копию уже отправила. Это очень компетентные люди. Они разберутся и с давлением, и с марципановыми домиками. Значит, её демон сделал ход. Он и правда ставит на свою Галатею, а не на черновик. — Ах ты дрянь, — спокойно сказала Регина. Так и не найдя туфлю, она подогнула под себя босую ногу. Собственная позиция казалась ей незащищённой. Девица пожала плечами. — Да, меня так частенько называют. А у вас, позвольте узнать, какое прозвище? Мачеха Белоснежки? Под Региной покачнулся пол. Она же не знает, не может знать — но чутьё у нее похлеще чутья её клятого папаши, которому от кое-чьих щедрот перепали девять кошачьих жизней. Трижды смерть разевала над ним пасть и трижды он увернулся. Поразительно. — Какое вам дело до этого баскетболиста? — Никакого, я его даже не встречала ни разу. Но с его помощью, — девица опасно подалась вперёд, и Регина почуяла, как воздух густеет от угрозы, — вы пытаетесь ранить близкого мне человека. Этот номер у вас не пройдёт, мэм. — Сколько вы в городе, неделю? Меньше? — Скоро две недели. — Сторибрук прекрасно существовал до вас и продолжит прекрасно существовать без вас. Вы уедете через пару дней. По какому праву вы влезаете в жизни людей в моем городе и распоряжаетесь ими? — Сдается мне, мэм, о людях здесь довольно давно некому позаботиться. — Слишком вы заботливая для приютской, — язвительно процедила Регина. — Соскучились по семье, подыскиваете себе? Эмма выдержала удар не моргнув глазом: — Это я ещё не разбиралась с деталями усыновления мальчика Роланда. Точнее, с деталями, которые этому усыновлению препятствуют. Вероятно, семейству Боу нужен компетентный юрист — так я им с этим помогу. Ступня у Регины непроизвольно дернулась. Под стулом что-то негромко упало — ах да, вторая туфля. Крайне незащищённая позиция. В животе ощущалась неприятная холодная тяжесть. Это будет непростая война. Эмма поднялась на ноги. — Не сомневаюсь, что судья тоже по уши в вашем дерьме, поэтому вы быстро объясните ему, что в деле открылись новые обстоятельства и его лучше замять во избежание. Она подошла к двери, взялась за ручку и как будто передумала, замешкалась; потом на полкорпуса обернулась к Регине: — Мне будет очень приятно поставить на место такую злюку, как вы. Может, это главное дело всей моей жизни. Хотела бы Регина знать, в кого у этой самоуверенной дряни такая холодная пророческая улыбка. Аортальный порок сердца, снова шепнуло бездонное и тёмное. Как будто он был у неё. *** Вечером Эмма приехала к участку — подбросить Кэтрин, но больше убедиться, что мадам мэр поняла её исчерпывающе правильно. Исчерпывающе. Сквозь стекло было видно, как шериф отдает полупустую спортивную сумку Фреду Найту, а тот не глядя подписывает бумаги одну за другой. Казалось, это будет длиться вечность. Наконец дверь участка открылась и выпустила узника на свободу. Камера и обвинения — и в большей степени второе, чем первое — убавили его баскетбольный рост дюйма на три, до того сильно он сутулился. Лицо заросло щетиной, и он совсем не походил на жизнерадостного юношу с фотографии. Потом его потухший взгляд остановился на Кэтрин — и всё равно что спичку поднесли к фитилю. Фред уронил сумку. Протянул руки. Кэтрин выскочила из машины, рванулась вперёд и с нечеловеческим криком упала в его объятия. Эмма резко отвернулась. Ей захотелось упасть на водительское кресло, вдавить педаль газа и уехать куда глаза глядят из этого города. В стекло постучали. Эмма подняла голову. Грэм Хантер заинтересованно смотрел на неё. Эмма опустила стекло. — Впечатлён, — искренне сказал шериф. — Загляните ко мне в офис завтра с утра. Есть предложение.