Ред-ака-хонг... нет, дальше хрень какая-то

Саша глупо не мог дотронуться до желанного тела, а Андрей спокойно лежал под ним, ожидая нетерпеливых действий, которые кое-кто не мог себе позволить. Всё ещё не мог. Даже получив дозволение, повторное разрешение, и находясь в пустующей квартире Соколовых, из которой на время выселился синеволосый друг по просьбе хозяина, где их никто не застанет, не увидит в неподобающем виде, не получит криминальной, с точки зрения морали, информации. Радушев в очередной раз поднёс руку к плоскому животу, но не дотронулся, одёргивая пальцы, смотря не на Соколова, а в сторону от его тела. Он не может. — Не хочешь? — негромко спросил Андрей, разглядывая русые волосы, что упали и закрывали глаза. Он хочет. Очень хочет, но боится принести ему боль. Грубо вздохнув с опасением, Саша навёл Андрея на очевидные и простые мысли. — Я ведь сказал: ты можешь это сделать, — никакого секса, никакого соития, никакого траха, невинное «это». — Мне тебе письменную расписку дать? От писанной договорённости ситуация казалась бы ещё более формальной. — А у тебя готова? — Саша поднял-таки карие глаза и сумел улыбнуться, будучи пленённым крашенными волосами. — Сейчас будет, — Соколов ответил без принуждения, готовый тотчас встать, вырвать листок из тетради и написать договор. Радушев оставил ответ при себе. Как всегда, себе на уме. Что ожидать от этого парня? Чего-то неординарного, определённо. — Ну? — тише протянул Андрей. — Не надо никаких расписок. Саша не был таким величественным, как прежде. Он не был частью Элиты, но случилось падение не из-за перемены статуса и принижений Райта, а из-за него, красноволосого парня, что пришёл на помощь, нашёл там, куда бы никто не сунулся, пустил к себе домой, принял как родного, даже тогда, когда Саша повёл себя отнюдь не благодарственно. Андрей помог тогда, когда никто не слышал просьбы о помощи, когда никто не видел мучений от прошлых годов жизни и нынешних. Он пришёл, спас, отстаивая своё и сражаясь тоже за своё. Спаситель, что позволит распять себя за других. Самоотверженец. — Нет! — засмеялся Андрей. — Я не об этом. Если тебе неудобно, мы отложим на любое другое время. То есть как пожелает Саша, а не Андрей, от которого требуется самое необходимое и правильное. Радушев покраснел, снова прижимая подбородок к груди. Не может он так обращаться с Андреем, хотя он и по имени с тягостью называет его, а по фамилии не сможет, из-за него же. Давно знакомы, а тут бац и Соколов. Он будет настаивать на имённости. — Сань, — умиротворённо прошептал Андрей, поднимаясь на локтях. — Всё можно перенести. Саша, поддаваясь надуманному целомудрию, поцеловал Андрея в нос с левой стороны, заглаживая шрамы. — Тебе не страшно?.. — Нет, — чересчур быстро ответил Андрей с ясной улыбкой. — Тогда. — Радушев аккуратно всматривался в каре-зелёные глаза, что могли сожрать с потрохами, если станут серьёзными. Отчасти истинными. — Я сделаю это? — случайно вышло вопросом, но Андрей понял промах. Он многое понимал. Забыв про мелкую дрожь, Саша неторопливо задрал футболку, оголяя впалый живот, выпирающие тазовые кости и касаясь горячей кожи. Он склонился, дотронулся губами области выше пупка, щекоча Андрея лёгким дыханием и шероховатыми губами, что быстро высыхали. Соколов едва удержал смех, напрягая мышцы живота, но Саша почувствовал сопротивление. Неловко. Подняв глаза, он увидел на лице Андрея лёгкий румянец, которого не встречал. Ещё одна человеческая эмоция для него. Такая милая и естественная. Ткань была задрана выше, открывая и татуированную грудь. Саша не спрашивал, как Андрей вообще решился на огромную татуировку с разорванной грудной клеткой, только поражался её реалистичности и, должно быть, анатомической точности. От грудины чьи-то руки успешно избавились, как и от части рёбер, оставляя те, что по бокам, открывая чёрный мешочек сердца, крупные сосуды и лёгкие. Сглотнув, Радушев положил дрожащие руки на нижние рёбра, которые и без рисунка можно проследить, выпирающие и тонкие. Гладя ребристую поверхность, он сомкнул руки на ключице, случайно задевая соски и чувствуя мягкую кожу. Саша раскраснелся от дозволенного и готов был остановиться, но Андрей смотрел на него и ждал продолжения. Он хотел этого. Но Саша почему-то не верил. Он снова обязывает себя, так объяснял неверу. Радушев наклонился к прорисованному сердцу и прислушался. Бьётся быстрее, чем стоило бы, и ошпаривает жаром. Он возбуждён? Саша не верил, опять. Потому что Андрей – не гей, он и не би, и навряд ли к подобным людям применима классификация гендерных предпочтений. Чего нельзя сказать о Саше, точно гей. Не успел в предпочтениях разобраться, как влюбился в спасителя, пропуская всех людей: девушек и других парней. — Не вдохновляет, да? — с кривой улыбкой поинтересовался Андрей. Его тело слишком тощее. Он пытался исправиться, но ничего не помогало. Конний организм. Но внешность никак не повлияла на его поведение, какое-то время было обидно, а потом не обращал внимания. Дрыщ, зато проблем с размерами одежды не возникает. — Нет! — запнулся Саша. — То есть, ну, вдохновляет… — Он снова не смотрел на Андрея. — Ты… ты очень, — понадобилось больше воздуха, — красивый. — Тогда смотри на меня, — Радушев услышал знакомую приказную интонацию, не принадлежащую Андрею. — А то обделяешь, — и вернулась положительная речь Соколова. — Извини, — Саша посчитал это нужным, Андрей – нет. — Всё будет. Засомневался. Смутился. Уставился не в ту точку. В качестве ещё одного извинения он хотел взять Андрея за руку, но он сжал ладонь в кулак, не позволяя касаться пальцев. Взамен скользнул по раскалённой коже, особенно нежно обходясь с локтём. Андрей начинал злиться, и Саша удивился, как только раньше не почувствовал жаркого негодования. Он устал ждать. — А-Андрей… — еле выдавил Саша, считая себя всё ещё недостойным человека, как Андрей Соколов. Он же слишком хорош для гнилого и использованного человека, как Саша. Он не мог постоять за себя, подчиняясь Райту, он не знал, куда идти, оказавшись наедине с собой, он не знал, как признать собственные чувства до того момента, когда Андрей не вынудил его сказать правду. Вынудил - это, конечно, сильно, но честно. Он ведь не мог ему отказать, солгать. — Я… — Ты? — Соколов явно был в настроении подкалывать и держать в напряжении. — «Да» на счёт последнего? — лисьи усмехнулся Андрей, припоминая неосторожный разговор. — Саш, всё можно. Я разрешаю. Проговорил он не тем голосом, с которым обращался к лучшему другу или подставному лидеру отряда, и запустил руки в светлые волосы, притягивая Сашу к себе и соприкасаясь с ним в поцелуе, против которого Саша был вначале. Он так желает тело и душу парня, что не позволяет себе всего и ограничивается, прикрываясь неимением права. Он сравнивает своё желание с насилием и болью, потому что хочет парня до парадоксально невозможного, необъёмного, несущего. Андрей не закрывал веки, смотрел в карие глаза, что зажмурились, то открылись вновь, безнравственно проникал языком в рот Радушева, животно облизывался, ласкал его губы, язык, иногда прикусывая не сопротивляющиеся части. Саша не мог ответить, потому что не понимал изменившихся намерений и скользкого темпа, которым его ублажал Андрей. А он надеялся на обратное. Невыносимо жарко. Андрей не отпускал и чувствовал, как лицо Радушева покрывается испариной, как от ненасытности и жадности его разделяют секунды, которые Андрей использует на себя и разорвёт оковы морали. Наконец-то Саша смог ответить ему, должно подойти и начать доставлять удовольствие. На время он забыл о плачевном опыте и перенёс руки на горячую и вспотевшую спину Соколова. Тощая. Радушев готов поклясться, что все позвонки пересчитать может, но сейчас он собьётся со счёта. С седьмого сразу. Каждая выпирающая косточка волшебно действовала на него, положительно отзываясь в штанах, а мягкая кожа притягивала к себе и просила внимания, хотела быть почувствованной и грубо облапанной. Саша ещё держался в своих рамках, а Андрей не отпускал, желая большего. Теперь желал и он. Давил на голову, неприятно цеплялся за длинноватые волосы и творил беспредел, слизывая скатившуюся по подбородку слюну, возвращаясь к губам и упиваясь ими. Неправильно. Фальшиво. Но Саша возбудился, забыл о том, что Андрей не может получить от этого удовольствия, забыл почти обо всём, кроме него самого. Прекрасного человека с яркой душой, красными волосами, каре-зелёными глазами и дрыщавым телом. При этом он устраивал всех. Все были его зрителями, тот же сэр гей, Миша, Райт… все и каждый могли подчиняться ему и он мог подчинять их, оставаясь благодетелем. Добрый. Великодушный. — Возьми… меня, — глубоко произнёс Андрей, отпуская Сашу и падая на спину, открываясь мутным глазам и распущенным рукам. Он возьмёт. — Андрей, — без страха, с придыханием и обезвоживающей жаждой. Саша не знал, с чего хочет начать. Пусть Андрей ниже его и уже из-за массы, желанных участков меньше не становится. Он хочет его. Облизнувшись, Радушев прижался к телу и обхватил губами сильно-выраженный кадык, провёл языком, тот поднялся выше и опустился. Саша вздрогнул, ощутив под собой его вставший член. Продолжал не верить, но не останавливался. Поцеловал углубление между ключицами, судорожно касаясь костей, не оставил и плоскую грудину, нечаянно проводя по соскам. Ради детского интереса и реакции Соколова сжал один, крутя и надавливая. Андрей невнятно прошипел, неосознанно подтягивая ноги. Реагирует. Саша дошёл до ремня, оставляя очередной невидимый след над кожаной полоской. Не спрашивая разрешения, разобрался с пряжкой, опустил молнию и стянул джинсы с трусами, разглядывая бледные бёдра и стоящий член. Он позволил себе взглянуть на Андрея. Покраснел сильнее, ёрзая на кровати и проигрывая жару. Саша словно оказался в пустыне. Нереально. Найдя неверное время снял рубашку, взглядывая на Андрея под другим углом. Произведение искусства, что он может испортить. Сломать. Саша уставился на обнажённого человека, забывая, что делать по инструкции. Андрей сказал «да» и этого хватило для вспоминания. Не отрываясь от объекта вожделения, он достал тюбик смазки, которую со стыдом пришлось купить. Выдавил излишне много и, не думая, скользнул пальцами под мошонкой, трогая сжатые мышцы. Андрей глухо вобрал воздух, чувствуя прохладное и слизкое прикосновение, и приподнял бёдра. Саша положил одну руку на тонкое колено, удерживая тело, чтобы не ушло, не пропало, не отказало в последний момент, а второй обводил сфинктер, едва проникая в дырочку. Сначала совсем неспешно и на неполную фалангу. Андрею становилось неприятно, но он знал, что привыкнет. Нужно подождать. Радушева сильно обхватывали пограничные мышцы, крепко сжимали, когда заходил больше должного, точнее больше непривыкшего Андрея. Парень сходил с ума от мысли, что он его первый, и забывал об осторожности, на которую уже не обращал внимания Соколов. Палец погружался глубже, не обделяемый внутренним теплом и влагой смазки. Саша пристроил второй и не сразу вошёл в узкого парня, который откинул голову от растяжимых ощущений. Ещё не сумел привыкнуть. Радушев погладил по коленке и, не отрываясь от кожи, опустился по худому бедру к ягодице и поднялся выше, трогая талию, живот. — Всё нормально, — полушёпотом высказал Андрей, зажимая глаза и прикусывая нижнюю губу. Саша поверил. Приложив усилия, вошёл двумя пальцами, с опаской растягивая постанывающего Соколова. Голос не удержался и вырвался, а воздух в лёгких давно не приносил облегчения, только свинцовую тяжесть, приковывающую к кровати. Спина пропотела и прилипла к простыне, но будто это его волновало. Движения внутрь не прекращались, как и сопротивление «первопроходца». Появилось желание заматериться, закричать, но это не поможет привыкнуть. Стоит самому расслабиться, что никак не удаётся. Это другие чувства. С ними просто так не совладать. Ещё один низкий стон из горла. Саша останавливается, неспециально подтягивая пальцы вверх, вместе с ними и Андрея, что невольно акнул, а после шикнул. — Извини, — но хуже стало то, что Радушев резко вышел из него. — Прекрати, — со злостью проговорил Андрей, сжимая простынь и щурясь от противных ощущений. Саша слепо хлопал ресницами, не понимая того, что скоро донесёт Андрей. — Я не знаю, что сделаю с тобой, если ты не перестанешь думать о том изнасиловании, — нисколько не тихо. Убедительно и строго. — Я не думал, — враз опешил Саша. Андрей никогда не позволял себе говорить о случившимся, а если и говорил, то потом приносил извинения, но сейчас он не собирался этого делать. С чего бы? Радушева покорил страх, помогающий забывать сделать вздох, моргнуть лишний раз и отвести глаза от недовольного лица. Пустота снова погрузилась в животе, а в голове безостановочно всплывали остаточные воспоминания октябрьского дня. — Конечно же, — почти с ядом. Точно так же, как с отцом Саши: с улыбкой, но без уважения и чувства долга. — Я знаю, — а откуда знал Соколов, Радушев не представлял, — что этот Османов ударил тебя, вот сюда, не так ли? — Андрей указал на нос с левой стороны. — А грёбанную иглу всадил тебе в вену на локте, — которую Саша так старательно поглаживал. — И это якобы не имеет никакого отношения, да? Это хочешь сказать? — требовательно расспрашивал Андрей, смотря на ошарашенного человека, что не знал, какие убеждения выставить вперёд. Теперь он думал, чётче вспоминал, смачивал высохшее горло. — Что, сравниваешь то дерьмо с нынешней удачей? — Андрей безвольно отпустил руку. Он может помочь. Загубить и спасти через боль. — Но ты – не этот хреновый репетитор, а я – не ты. Поэтому не старайся соотносить свои переживания и накладывать прошлую картину на теперешнюю. А знаешь почему? — Саша не отвечал. — Потому что сейчас, в настоящем времени, ничего не осталось из того «опыта». Тем более тот Радушев, которого я знаю, как-то слишком заносчив, даже для того человека, от которого унизительно избавились. — Боже… ты издеваешься, — грузно выдохнул Саша. Он действительно сравнивал. Отвратительно, он представлял Андрея собой. Бессознательно. И пытался проявить жалость и сожаление к выдуманной перспективе. Удручительно. — Ты это ко мне? Или к тому, что повыше? — Андрей кивнул головой на потолок, подразумевая небо. Андрей называл себя Богом. Саша раз обратился к нему с подобным наименованием. Соколов не мог всерьёз говорить так о себе, поэтому отшучивался, а Радушев поверил в это: не против он любить Бога, вверять ему свои веру, надежду, страхи, потому что Бог всё знает. Он знает его лучше, он знает обо всех, о их переживаниях, ужасах, стремится избавить людей от мучений прошлого, наплевав на себя, приняв удары и ампутировав чужое негодование, заменив своими хорошими чувствами. — К тебе, конечно же, — сожалел Саша. Бог один, и он с ним. — Теперь, значит, готов? — со смехом порадовался Андрей. Всё в нём другое. Радушев кивнул, не предполагая продолжить растягивать Андрея или сразу перейти к главному. Выхода он не видел. Андрея удивляло и это. — Достань презерватив и всади в меня, — закрывшись руками, произнёс Андрей. Саша поперхнулся: — Отличная мотивация. — Я серьёзно. Сумасбродный. И раскрасневшийся за слова. В Радушеве всё ёкало, то сжималось, гремело, но только из-за него. Он не может отказать красноволосому, зная, что тот убедит его сделать всё, как скажет. Больная зависимость и покорность. Достав пачку, вскрыл её, натянул резинку. Андрей уже не смотрел на него, громко дышал, ожидая очередного проникновения, неприятных чувств, что обязаны перерасти в сладостные или хотя бы в пресные, чтобы не скулить от ощущений, которые с трудом сдерживались, когда Саша растягивал. Представление миссионерской позы только усугубляло настроение – не успокоиться, не унять раздражения… Лишь надеяться на лёгкость. Саша растёр прозрачную жидкость по члену, снова смазал проход и уткнулся головкой в мышцы, что медленно пропускали. Андрей крепче сжал локти, не убирая рук с глаз и чуть выгибаясь. Уловимое сердцебиение не отключало посторонних мыслей. Радушев чувствовал, как Соколов всем телом вздрагивает от ударов, как внутри него всё пульсирует и подначивает начать. Саша аккуратно входил, обхватываемый влажным кольцом и последующим горячим, узким пространством. Андрей крепко сжимал, не удерживая пошлых вздохов, что бешено действовали на Радушева, весь напрягался, не поддавался наслаждению. Этого мало. Он отступил и прошёл, не входя до конца. Проталкивался, но не заходил глубже. Еле удерживался, чтобы не доставить неправильной боли. И когда это произошло, Андрей взвыл и вцепился в Сашину руку, прося подождать. Посторонний предмет в заднице до ужаса напрягал, хуже – когда чувствовал его всем нутром, неспециально уплотняясь. Никто не обещал, что обойдутся без трудностей. — Ан… — Подожди, — взмолил, перебивая и тяжело дыша. Ему казалось, что было легче даже тогда, когда он чуть не разбился насмерть. Саша не знал, как помочь облегчить негодование. Дотронулся до влажной щеки, поднимая руку и гладя по открытому лбу, приговаривая ненужные слова и теряясь в них, зная, что Андрей и так всё знает. Понимает. Использует на свою руку. В какой-то миг Андрей крепче сжал руку и ослабил хватку, позволяя продолжить. Саша сомневался, но недолго, положил руки на бёдра и, удерживая, поддался назад, а потом вперёд, совершая неполноценный толчок. Первый. Второй. Третий, и Андрей не в состоянии отвлекаться на числа. Поступательные движения, ощущение при которых было почти не с чем сравнить, забивали голову пустыми чувствами типа дискомфорта, местами боли, какой-то наивной тревоги и сопереживания, вместе с ними и надменное удовольствие, вперемешку с наполнением и поддельной страстью, от которой холоднее не становилось. Жгучие ощущения пленяли ум, заштриховывали мысли и оставляли голое наслаждение, от которого не отказывался Андрей, от которого уже не мог отказаться Саша. Он примитивно не мог оторваться от сексуального, для него в самой высокой степени, тела, не мог ничем заглушить пошлые стоны, которые выслушивать ему было в радость и в стыд, ведь это – не какое-нибудь обсуждение плана, а связанные только с ним звуки, что Соколов ни при ком не покажет, не употребит… Липкая кожа вызывала странное пристрастие, с которым Саше хотелось ещё больше упиваться блаженным человеком, чувствовать себя внутри него, ощущать, как член неохотно, но с напором, поступает в Андрея, и он в ответ не скупится на чересчур громкие вздохи, постанывания и всхлипывания от неумелых и, бывало, грубых движений. Андрей уже не терпел, а получал блаженство от двояких мыслей, как бывало и прежде: он схватывал удовольствие и неприятность, хотел продолжить и закончить, желал вести себя непристойно и оставаться в рамках приличия, которого не существовало. Он знал, слышал, как побеждает отрицательная, животная сторона и признавал выбор: потрясающие чувства, что он не позволял себе, находятся при нём и доставляют тягучую утеху и уродливую сладость. Низкую и совсем человеческую. Не меняя позы, какого-то положения, а прилагая большие усилия и старания, Саша подгонял себя к пику, на котором не хотел заканчивать, и не смог бы, а Андрей… не против был. И ему хотелось грязной услады, что он будет получать от совместного нахождения и движения горячего органа в нём. Как же хорошо он его чувствовал, питал своими бессловесными речами и губительно лестными ответами, и… — Я, Андрей… — Саша говорил с выпадами и почти задыхался от исполняемой на полную возможности, — люблю тебя. Андрею не нужны слова – он давно получил ответ, и он его устраивал, хоть самостоятельно ничего не предпринимал. Ему достаточно руководить. — Люби и дальше. Приказал он, нагло улыбаясь раскрасневшимися губами и смотря свысока буйными глазами, в которых не таилась острая хитрость. До Саши не дошло ничего удручительного, только слова, с которыми он может позволить себе намного больше разврата и цинизма, наглости и непристойности. Андрея никогда не будет достаточно, потому что он никогда не станет Сашиным, ведь тому достался лишь маленький кусочек от того необъятного спасителя, который никогда не станет чьим-то. Но Саша может любит и ту единственную часть, что ему подарил от себя Бог, и будет прикладывать все силы, чтобы не огорчить, не посрамить, приумножит свою веру и окажется достойным. Когда мышцы живота приятно сокращались, Саша кончил. Подождал и продолжил, не желая окончания «этого». Он не остановился, и Андрей подкрепил правильность решения почти невесомым поцелуем, скорее даже кусанием в губы, которого было предостаточно для Радушева. — Не стоило этого говорить, — задумался Андрей, разделяя кровать с Сашей, который смотрел на него, лёжа на боку. — Чего… именно? — то ли он о себе, то ли о нём. — Тогда последнего, — и стало ясно. — Лучше назови меня по имени, — ярко бросил Андрей, ожидая нелаконичного ответа. — Андрей Соколов… а отчества не знаю, — разве оно всегда интересовало Радушева? — Нет, — грозно, — назови так, как называет Серёжа. Саша скривился. Не запомнил тогда, не знает и сейчас. — Ред, — до чёртиков нелепо произносить длинное прозвище, — ака-хонг… нет, не помню я дальше. И зачем вообще? Муть страшная. — А мне нравится, — беспристрастно отозвался Андрей. Сам небось эту идею и придумал, подумал Саша. — Мне больше сам ты нравишься. Радушев не задумывался о взаимности, потому что её нет в человекоподобных Богах. Нет ответа в них. Нет в них и правды.