Последний первый поцелуй.

Альтернативный конец 19 века. Лондон. Черный Орден. Главный вход забит, нет, просто переполнен деревянными коробками с фирменными знаками и плащами, положенными поверх крышек гробов из различной древесины. Куда ни обратишь взор, везде видны жертвы, павшие в этом сражении. В последней, решающей битве. Цена победы над Тысячелетним оказалась слишком велика. Многие экзорцисты, сотни искателей навсегда закрыли свои глаза. В Ордене объявлен траур. Все скорбят по ушедшим друзьям, сотрудникам, родственникам. Все, кроме двух людей, которые опечалены тем, что еще предстоит. Для одного это хуже, чем смерть, для второго хуже, чем что-либо было. - Юу? Можно? – Раздался голос историка младшего, после тихого стука в тяжелую дверь. Лави долго решался, прежде чем прийти сюда. Он долго думал, как ему быть, что сказать или как поступить. В последние месяца его чувство только сильнее разгорелось, подобно языками пламени, которых вместо погашения, раздувал вольный ветер. Историк знал о последствиях и именно поэтому старался как-то предотвратить их, но видимо он слишком плохой ученик. И не выйдет из него безжалостного и бесчувственного зрителя истории. Его человеческое нутро взяло вверх над всеми законами и правилами. Именно поэтому и именно сейчас он стоял у двери в комнату Канды. Кто бы мог подумать, не правда? - Что тебе надо? – Холодный… нет, скорее отрешенный послышался ответ на вопрос. Канда сидел на полу, в одних тренировочных штанах, опираясь спиной о каркас кровати. И перебинтованной рукой держа Муген перед собой, касаясь его рукояти лбом. Парень испытывал то, что никогда не думал испытать. Войне конец, нет больше битв. Смысл жизни, поиски «того человека», рождение для битв… все словно пропало. Осталось только одно – мысли. И этим самые мысли касались того человека, который сейчас стоял перед входом в его комнату. «Зачем? Зачем? – брюнет сглотнул и прикрыл глаза, слушая тихие вздохи Лави за дверью, - он историк, я помню, я знаю. Ему нельзя… и мне нельзя. Но…» - Входи. – Прежде чем Канда дождался ответа на свой вопрос, он все-таки дал добро на вход. Дверь не была заперта, и Лави спокойно вошел внутрь. Он осторожно приоткрыл и тенью прошмыгнул в темную комнату, закрывая за собой дверь. Плотнее. На защелку. Им никто не должен помешать, ведь эта встреча – последняя… - Канда, мне надо с тобой поговорить. – Назвал фамилию, значит, будет серьезный разговор. Юу знал это, это было своеобразным сигналом о беде или проблемах. Но нынешнюю проблему знали оба. - Ты ведь уходишь. Об этом решил поговорить, Ученик Историка? – Азиат медленно повернул голову и открыл глаза, подняв взгляд на Лави. Рыжий выдавил из себя подобие улыбки и подошел чуть ближе, стараясь встать на уровне уже поднимающегося с пола Канды. - Я должен тебе сказать, - кадык рыжего нервно дрогнул, а взгляд единственного глаза бешено заметался взглядом по лицу Юу, стараясь запомнить все черты, которые и без того уже прекрасно выучил Историк, часами наблюдая за спящим мечником на заданиях. Боже, как долго он за ним наблюдал, как долго не мог решиться сказать, ждал чего-то… Вот и дождался абсолютного конца. Так долго. Так же долго как и Юу, который долго не понимал, почему именно Лави и почему именно эти чувства. Скрывал, избегал. Но беглец из Канды никакой. Но ведь, разве он признается? - Юу, я люблю тебя. – Горько, но в тоже время сладко. Уголок губ Канды чуть дрогнул, стараясь не выдать, кажется, улыбки. Но ведь и мгновения книжнику достаточно, чтобы уловить эту мелочь. Значит, не убьет. Значит, тоже… любит? Но эта радость оказалась преждевременной. Канда выхватил свой Муген и выставил перед собой, преграждая путь к своему телу. Его дыхание участилось, глаза сузились, и зрачки беспокойно заметались. Нервничает? Злится? - Любишь?! Идиот, ты бы еще перед тем, как накидку накинул, мне это сказал. Думаешь, у меня теперь что, бабочки в животе заплясали? Или сердце стало отплясывать румбу? – Так многословно и эмоционально. Где же его сдержанность? Или все-таки, всему терпенью есть предел. – Дурак! Я тебя ненавижу! Глупый историк! - Ругает, материт, а сам не понимает, что по его щекам текут слезы. – Это же конец войне! Лави… нет, историк младший. Лави больше не будет, ты уйдешь, на новую войну. Лави исчезнет и что тогда? Появиться очередная твоя личность. А если мы снова встретимся? Если твоя война будет опять с экзорцистами. И я тебя узнаю, а ты… ты даже не будешь знать кто я такой. Ни говоря уже о том, что ты мне только что сказал. – Брюнет поджал губы и тут же сжал их узкою полоской, стараясь не выдаваться, стараюсь не расклеиться еще больше. И без того дал волю эмоциям. – Уходи. Уходи и больше не смей возвращаться. Лави снова сглотнул и уставился на Канду, печально и одиноко. Не такого ответа он ждал. Совершенно. Но… но есть идея. Последняя идея в этом разуме. - Юу, ответить мне только на один вопрос. Ты меня любишь? Лезвие перед рыжим историком задрожало, Канда крепче стал сжимать рукоять, мелко подрагивая. Обидно, страшно, больно. Но даже он понял, что это последний шанс, последнее мгновение, последний вечер. Ведь ночью, они договорись со Смотрителем, ночью историки покинут Орден. - Люблю… Это ни могло не вызвать улыбки на лице Лави, и как следствие облегченный вздох. Рыжий двинулся вперед, пока в его грудь не уткнулся кончик катаны, и пока Юу ее не опустил, положил свою ладонь поверх руки брюнета, крепко и твердо. А второй ладонью Лави стал поглаживать щеку японца. – Юу, я был таким глупым, прости, что все это произошло так поздно, но пожалуйста, не говоря сейчас больше нечего. И все произошло так быстро, что Юу едва успел понять: Лави твердо двинулся вперед, насаживаясь торсом на лезвие катаны, приближаясь к телу азиата. Он чуть склонил свою голову и накрыл губы Канды своими. Последний первый поцелуй. В этот поцелуй, ученик историка вложил все то, что жило в его сердце последнее время. Поцелуй был нежен и легок, как едва распустившиеся лепестки бутона роз. Поцелуй был страстен и горяч, как разящая лава в жерле вулкана. Радость, любовь, желание… Поцелуй был так скоротечен и в тоже время их губы были вместе томительно долго. И в миг на тысячу осколков, разбился молоточек, и пала сила чистая его. И опустил историк руки, и сердце замерло навек. И тело, бездвижным кожаным мешком, повисло камнем на лезвие Мугена. И яркий глаз закрыт был веком навсегда. Но губы… губы все также трепетные теплы, касаются брюнета уст. Вся горечь поражения, утраты радость, от обязательства свобода. Он умер не историком, хотя для летописей жил свои несчастные лета.