То, что меня убивает..

На улице как-то по-особенному тихо, молчаливо, пусто, и дело вовсе не в отсутствие прохожих, но впечатление, словно сама природа замерла в ожидании чего-то отнюдь не доброго. Словно сегодня свершится как минимум Страшный суд. Эта атмосфера душила, губила, но с каждым пройденным часом лишь сгущалась. Я сильнее затянулся украденной у невнимательного с утра дяди сигаретой, от злости почти давясь горьким дымом. Горло схватило спазмом, но зато с пальцев ушла нервная дрожь, они сжимаются крепче, и этого вполне достаточно для смутного ощущения счастья. Возвращение долгожданного покоя. Кратковременного, но все же... а на небе все больше туч, предвещающих дождь, – немые предсказатели будто налились свинцом и вот-вот рухнут на чьи-то головы. Пара секунд, и в руке остался едва ли не один фильтр, поднимающийся серый дым ударяет в нос, но с усилием подавляю кашель. Дело привычки. Вскоре шаткое равновесие, пойманное с помощью табака, или что там теперь намешивают в добавок, разобьется вдребезги, осыпется, исчезнет. Вот-вот. Как только я войду в класс. Во всем виноват чертов Бенволио со своим любопытством и никчемными статьями, которого угораздило попасться мне на пути. Будто он смыслит хоть что-то во всей этой мути, называемой психологией. Но пока мы шли, он все же сказал это вслух, нечто слишком странное, ни к месту, как-то отстранено и тихо, словно бы не обращаясь ко мне, а себе под нос... – Знаешь, Меркуцио, – мальчишка, на два года младше меня и своего брата, Ромео, опустил взгляд на серый тротуар под нашими ногами. Он выглядел слишком серьезным, и это накидывало ему лишние года, делало взрослее нужного. И сбивало с толку.. – а ведь фиолетовый – это цвет самоубийц, знаешь? Словно какой-то намек. Я все ждал продолжения вроде «так то одумайся от своей затеи», «поэтому ты не прав, ты не должен так поступать», «видишь, психологи все сказали за тебя, поэтому ты обвешиваешься этими бессмысленными побрякушками». Ждал хоть чего-то, выдавив из себя непонимающую улыбку. Действительно, этот цвет окружал меня по всюду, но без какой-либо тяги к лишению себя жизни, – лента, подхватившая назойливые кудри, половина одежды, этот браслет на руке... красивый, яркий, глубокий – одним словом, цвет мне казался более чем достойным. Поэтому, возможно, сказанное оставило столь мерзкий осадок в душе. Тот самый, что я сейчас пытаюсь всеми силами заглушить, засыпать чем-то другим внутри. Он ведь что-то подразумевал и явно не желал просто сказать колкость, ради обиды. За все годы дружбы Бенволио показал себя совершенно иным человеком, скорее советчиком и верным помощником в деле. Так что же? Но нет, продолжения не последовало, и, как только мы в полнейшем молчании дошли до ворот, младший Монтекки предпочел позорно сбежать от объяснений. Неужто все настолько серьезно по мнению друга? Крепко задумавшись, не осознанным, рефлекторным уже движением я начал перебирать браслет, туго обтягивающий запястье, с удивлением поймав себя за этим занятием. Бусины на тонкой эластичной ленте, оставляющей вмятину на коже и четкий, светлый след там, куда не смог добраться загар. Сами бусины — деревянные, круглые, но среди них затесалась парочка звезд из пластика. Всего их, вместе, ровно четырнадцать. Я не считал специально, но слишком назойливое желание все время касаться их сделало это само. Когда мне уже почти исполнилось восемнадцать – это ужасно мало, едва хватает. Побрякушка почти не налазит и застежка сходится, если повозиться минут семь-восемь, поэтому я перестал его снимать. От этого фиолетовая краска почти стерлась, оставляя облупившуюся, некрасивую поверхность. Подарок на девятый день рождения... как же давно это было – почти незначительное воспоминание, но рьяно вцепившееся в прошлое. Одно их сотни других. Ничем не выделяющиеся. Верно? Сухие губы растянула улыбка, от чего чувствую все трещинки, покрывшие тонкую кожу, от маленьких, неощутимых, до самых глубоких и болезненных. Пора начинать собираться, до звонка остается меньше минуты, а надо успеть проскользнуть мимо дежурного у входа так, чтобы тот не учуял едкий привкус дыма, въевшийся в одежду. Я подхватил сумку, в которой от силы ручка, тетрадь и, судя по все-таки ощущаемому весу, какая-то небольшая книга. Последний раз это, если не подводит дрянная память, был взятый из библиотеки сборник итальянских новелл конца прошлого столетия. Серая обложка без рисунков, парочка стершихся от времени некогда золотых вензелей, пожелтевшие листы — мне осталось меньше половины рассказов, но заставить себя дочитать их никак не получалось, все не хватало времени. И желания, в какой-то мере. Но и теперь стоило поторопиться. Французский слишком хорош, чтобы на него опаздывать. К тому же, глаза устали от пепельного, под цвет стали неба, разрезанного полосами проглядывающих белых клочков облаков. Странно, но почему-то для всех Италия — это сплошное безмятежное веселье, сотканное из безделья и страстей. На самом деле улицы тут покрыты толстым налетом прошлого, ноги то и дело утопают в чьей-то грусти. Италия — это один единый городок, немного приболевший и шаткий, лишь капельку теплый. И, как выразился бы Артюр*, души тут рвут кровью ничуть не реже, чем во всем остальном мире, куда бы ты не ткнул на карте. Стоит заглянуть случайно в глаза прохожим, как задумываешься невольно — скорее всего, даже намного сильнее и чаще... в сотню раз чаще. Опаздываю, все-таки пролетев мимо поста и не столкнувшись ни с одним преподавателем, плюс ко всему успеваю в класс до того, как заходит учитель. Значит, все по-честному, и никакого выговора не последует. Уже проще. Я уселся на свое место, по пути перехватывая руку заспанного, помятого Ромео, крепко пожимая ее. Опять влюблен, выдавали его с потрохами глубоко залегшие под глазами темные круги и отчаянная тоска во всем существе. Любовная горячка. Смертельно. Сегодня он даже пришел в обычной рубашке, а не в одной из тех, что с синим фамильным гербом на правом кармане, что позволялось крайне редко. Дорога была эта картинка с какой-то хищной птицей, расправившей оба крыла, он ею гордился. Забавно, когда кто-то остервенело цепляется за традиции давно минувших лет, словно они смогут как-то помочь в настоящем. Когда люди научатся видеть лишь нынешнюю эпоху, жизнь?.. Мысль о прошлом сжала сердце холодной хваткой. Надо поскорее отвлечься, пока никто не заметил охватившего меня чувства, особенно на редкость проницательный наследник Монтекки. Он поймет сразу же. Мой стол самый дальний, в углу кабинета, впритык к стене. Учитель обычно стоит точно противоположно ему, но не отдаленность от без конца болтающей пожилой женщины послужила основным предлогом отсесть конкретно сюда. Все просто: только тут мы сидим рядом, так чертовски, опасно, но недосягаемо близко. Его спина на расстоянии половины вытянутой руки, и иногда мне кажется, что я начинал чувствовать запах от длинных, почти до плеч, каштановых волос, в которых путаются и переливаются падающие из приоткрытого окна лучи. Это красиво, это завораживает, но куда сильнее... слишком дурманящий аромат, чтобы не назвать его очаровательным. Отвлекающая, щекочущая нос, обжигающая при вдохе, нарочито медленном, мята. Я поглощен ей. Им. Потерян много-много, бесчисленно много лет... В контраст, мои руки все еще пахнут самыми дешевыми в нашем городке сигаретами. Ромео был влюблен, это ясно. Но в кого? Кто в этот раз, и как он умудряется так быстро и с легкостью освобождать свое сердце? Нет, сам я не имел трепетного отношения к тем девушкам, что у меня были, не хранил особо долго их образы, да только барышня на ночь-другу — это одно, но каждые полгода этот парень встречает новую, новую «истинную и подлинную», зазнобу, из которой выстраивает культ, где и приносит себя в жертву. Так будь он проклят, если не даст пару уроков своему лучшему другу! О, а вот и взгляд его скользнул прочь от разглагольствований о склонениях, о прочей чепухе, а сторону белокурого, смущенного ангела, уличившего обращенное к себе внимание. Хрупка, словно прописана умелой рукой художника, приятные черты, знакомый блеск в глазах. Она увидела одновременно и невнимательность Ромео, отвлеченность по отношению к предмету, и вместе с тем жгучую страсть, что пробудила в тихом юноше. Воистину, между ними вспыхнуло что-то сильное. Редкое. Джульетта Капулетти. Щеки смотрелись чуть алее, мне видно отсюда. Джульетта Капулетти. Ромео, чокнутый, при всех передает ей записку, касаясь своими грубоватыми пальцами ладони девушки. Скользя до нежной кожи запястья. Джули. Дочь, единственная прямая наследница врагов Монтекки, вражда которых известна в веках. Что-то кровное, вероятно, примешана и месть, или еще нечто подобное. По воле случая, я в одной упряжке с другими, не по родственным узам, а по собственному выбору Ромео и Бенволио в роли закадычных друзей и вечной компании. Но Джульетта тихонько, беззастенчиво смеется, прикрывая рот. Впереди слышится рокот. Это гнев великого, славного Тибальта, от которого стены в кабинете способны не то, что задрожать, а рухнуть, осыпаться в пыль. Это рык больного, раненного зверя. Теперь ты понимаешь, каково это, да? Каково, когда тебе находят замену, и улыбка направлена уже в противоположном направлении от тебя... улыбка? Я опустил взгляд на раскрытую на чистой странице тетрадь. Рычи. Громче. Ну же, рычи. Бейся. Кусай. Могу предложить при случае составить компанию за школой. Твоя сводная сестрица предпочла обратную сторону медали, перепрыгнула через строго оговоренные и возведенные баррикады. Теперь она не с вами. Рычи. Но тебе придется смириться. Рано или поздно. Под картавый лепет французского монолога и чужие перешептывания, оставшиеся полчаса я перебирал крупные бусины, ловя в блестящих глянцем звездочках отражения одноклассников. Забавно. И все еще улыбался, пусть внутри все опять пошло под откос, порвалось к чертовой матери. *** – Тибальт, Тибальт, милый мой... – Разве шакалята не должны затыкать пасти, когда видят кого-то сильнее? – он почти сплюнул эту фразу, но это нисколько не обидно и не больно. Гораздо хуже то, что Тибальт даже не смотрит на меня в ту секунду, когда бросает оскорбление. Он во все глаза уставился на Ромео, оказавшегося на шаг впереди меня. Но ничего. Я заставлю увидеть. Пустырь не далеко от города не живописное, безлюдное место, где слякоть время от времени стремиться дойти до щиколотки. Голоса жителей и шум современности едва ли долетает до сюда, как из-под толщи воды, отголоском и эхом, смутным. Звуки природы, более близкие, отчетливые, реальные, тоже отходят на задний план, составляя лишь малый процент от всей картины. В голове лишь короткое описание происходящего, приправленное данной от рождения желчью: умопомрачительная драка за честь юной Джульетты между ее избранником и сводным старшим братом, по крови — кузеном. Я невольно сравнивал блеск и ярость в глазах обоих противников, чувствуя себя секундантом. Да, одним на двоих. Чувствуя обиду на них, на каждого, но стараясь убедить самого себя – это не важно, нет. Если судить так, то Тибальт влюблен куда сильнее, попросту одержим треклятой страстью. Безумием. Я рад, что отменили дуэли со шпагами и пистолетами, так спокойнее. Максимум, на который они способны, расшибить носы друг дружке. Так спокойнее. Меркуцио, но... за кого бы ты боялся больше? И почему не вовремя кончились дядины сигареты... – Тибальт, я люблю ее... ты должен понять... – мнется. Боги, зачем так жаться, если решился отстоять свою правоту, милый мой друг? Зачем? – Ты забываешься, Монтекки. Я никому ничего не должен, – знакомый низкий рык заткнул мои уши, отшиб все остальное на десятый, миллиардный фон. – Но мы хотели пожениться... пойми, все серьезно, это не глупость и какое-то сиюминутное решение. Джули — ангел, Тибальт, и она все время говорила, что ты всегда поддерживал ее, какой ты замечательный... старший брат. – Заткнись уже, ублюдок, – ох, идиот. Ромео, каким же нужно быть идиотом, чтобы разрушить все своими руками?.. Ах да, верно. Не стоит спрашивать. Тибальт бросается вперед бешеным рывком, с нечеловеческой силой, как хищник, обретший второе дыхание, будучи загнанным в тупик и неоднократно раненный, собирающийся напоследок вцепиться в глотку охотнику, прежде чем испустить дух. Но Тибальт сильный, он сможет и разодрать горло, и зализать царапины, с гордостью демонстрируя кривые шрамы. На груди мелькает герб Капулетти, очень смазано от быстроты движения, но я знаю: золотистый волк на алом фоне, словно омытый чужой кровью. Как он меня назвал? Шакаленок, точно. Значит, Ромео — Шерхан... и уж не волк ли его победил в этой книжке?.. Память напряглась на секунду, вороша кучу бесполезных знаний, и вдруг укладываясь на место. Нет. Верно. Всех победил человек. Боги... почему все так? Тибальт не убийца, но сейчас, когда драгоценная пташка, которой он любовался столько лет, не смея и дотронуться до позолоченной клети, готова упорхнуть в руки более умелого птицелова, он может сорваться. Уже. Глаза блестят, в них нет мысли, осознанности. Уже сорвался. Я тоже прыгаю навстречу, перехватывая налету руку, но не в силах остановить ее, лишь изменить направление. Тибальт сильнее. Кулак скользнул по скуле, оставляя не синяк, не саднящее ощущение. Перстни, один из них, вероятно, содрал кожу, или же несколько сразу, но стекающей крови не чувствуется. Выходит, лишь слегка надорвал щеку? Смотрю в его светлые, но затуманенные, чудовищно пустые глаза. Пустые по отношению ко мне: там нет праведного гнева, лишь усталость. Он устал от тебя, Меркуцио, прими. Свыкнись. Бей, кричи, скули, кусайся, подставляйся под его удары с такой охотой. Но это бесполезно, прими уже наконец реальность, безмозглый ты паяц, ребенок! – Тибальт... – закусываю губу, слегка качая головой, – послушай... – Ну что еще? Меркуцио, завязывай, ты не шут и не играешь на сцене, так чего ты тогда добиваешься? Внимания? Да его предостаточно, с твоей-то репутацией! Прошло столько лет... – Тибальт старше меня всего на злосчастный год, но кажется совсем мужчиной, на удивление взрослым, и при последних словах я чувствую что теплое от него, возможно, путаю свои и чужие чувства, наивно-трепетное, детское – неизвестное «оно» сочится сквозь слова и жесты, почти греет. Он помнит. Помнит! Но счастье тает быстро, как подбирающийся к фильтру огонек. Тает, как разодранные резким порывом ветра облака. – Мы были детьми, после ты перешел на сторону Монтекки... – Нам было уже одиннадцать... – И это возраст?! – закатывает глаза, показушно, фыркая. Так больно, что почти невыносимо слушать этот голос, особенно с притихшим прямо за спиной Ромео. – Не глупи. Да, мы дружили... да, слишком сильно, и многое было не так понято, особенно тобой. Но это все ошибки и прочее, прекращай мучить меня, забудь, Меркуцио, ради всего святого... – Дьявол, да ты же был влюблен в меня! – крик. Кричу так, что голос скатывается в хрип, срывается, и мысли не подчиняются не только рассудку, они уже в априори не подчиняются ничему. Тело само по себе прижимается ближе, плотнее, вытесняя воздух между нами, само хватает Тибальта за шиворот. Клянусь, губы сами целуют, зубы самовольно чуть прикусывают кожу. Это не сладко, не как описывают в любовных романах и мелодрамах. Это со злости, с дури, со слезами, это дико, больно, без намеков на влюбленность и нежность. Моя проклятая одержимость, мое вечное безумие, мой Ад, Рай, Чистилище, Бездна... Предсказуемо отталкивает и бьет под ребра. Я задыхаюсь, складываюсь по полам, стараясь впихнуть кислород в судорожно сжавшие легкие, но в тайне надеясь, молясь на то, чтобы задохнуться. Прошу, Господи... посмотри, Меркуцио, насколько ты несчастен, смакуя медный привкус во рту. Тибальт сплевывает. Предсказуемо, показушно. Я знаю. Потому что какое-то мгновение назад он забылся. Он ответил. –Ты все еще носишь эту дрянь? – он смотрит на браслет, будто злится, но в самом деле попросту искал повод оправдаться перед самим собой. Смешной, милый, царапающийся кот... опять исполосовал руку, нежно погладившую его за ухом. Неожиданно он дергает истончившуюся за годы нить, и та разлетается двенадцатью осколками среди высокой травы. Искать бесполезно, но все же, как подкошенный, падаю на колени, руки шарят по земле... нет. К черту... в глазах сухо, сухо, сухо, главное — убедить себя в этом, главное... Меркуцио, какой же ты глупый, глупый мальчишка. Ревущий тут с «сухими» глазами. Чувствую руку на плече и вздрагиваю от страха. Тибальт? Насмешка? Новый удар? Но куда же еще больнее... но это всего-навсего Ромео. Он понимает тоже. – Забудь об этом. Прошу тебя... Мерк. Прошу тебя. – Ти... – я улыбнулся. За спавшими, растрепанными волосами этого совсем не видно. Он ушел. Я позволяю себе рыдать уже по-настоящему, так, как умею, как только могу. Я не научился плакать тихо, это подобно какой-то медленной, тягостной смерти. Слезы не скатываются по щекам, застревая в ресницах, но голос... Ромео боится этих криков, его пугают удары сжатыми, сбитыми кулаками по земле, он точно думает, что кто-то вселился меня в тот момент. Я плашмя падаю вниз, расслабляя вытянувшееся тело, лишь пальцы продолжили крепко сжимать траву, словно отпустить ее все равно что утопающему проколоть спасательный круг. Мне надо за что-то держаться, хотя бы за что-то... Прячу лицо в густой зелени. И резко смеюсь. Вперемешку со всхлипами. На глаза попалась крохотная звездочка с оставшимися фиолетовыми полосами... Цвет самоубийц? Верно. По самую рукоять я сейчас вогнал себе в сердце нож, попробовав на вкус губы заклятого врага, в прошлом – самого преданного друга. Друга?.. Но завтра все забудется. Завтра на французском я буду вертеть в ладони за ночь переделанную в кулон звезду и знать, что Тибальт больше не косится на влюбленных, успевших привлечь весь класс. Тибальт слишком дорожит Джульеттой... Ведь любить Джульетт — это вполне приемлемо. Мне же кажется, что день ото дня Италия становится все тускней и горше... все больше в моем кислороде табачного дыма. Я ненавижу Италию за ее неправильность, за густой след прошлого на стенах каждой из улиц. И когда-нибудь ветер разорвет не только тучи, но и само ясное небо в чертово решето... Когда-нибудь.