So close, no matter how far

Томас быстро шел по тротуару, ёжась от порывистого ветра и раздражающей мороси. Ему всегда хотелось быть кем-то значимым. Например, писателем. Но так, чтобы без особого труда творить гениальные произведения, сидя с чашечкой кофе на веранде домика у моря. Или, скажем, художником – рисовать печальные пейзажи и быть при этот милым, сумасшедшим ловеласом. Эти образы засели у него в голове, но, увы, писать он умел только вульгарные статейки, чем, собственно, и зарабатывал на жизнь, а вершиной изобразительного искусства в его лице были веселые мордочки на открытках друзьям. Он не любил и не понимал современную музыку, потому пятничными посиделками с друзьями в любимом пабе дорожил отчасти еще потому, что время от времени они попадали на выступления молодых групп, рок-н-ролл и джаз, а временами просто импровизирующих в свое удовольствие. Минхо привычным жестом выдрал оба наушника из ушей Томаса: - Хренов мизантроп, скоро вообще разучишься с людьми разговаривать. - То, что я недоволен общепринятыми моральными ценностями и состоянием общества в связи с ними еще не делают меня мизантропом, а ты – хам, зануда и деспот, совершенно непонятно, почему это от тебя так долго скрывали, - привычно отмахнулся Томас и обратился к Терезе, - как учеба? Та в ответ лишь закатила глаза и показала на полупустой бокал пива: - После двух таких же будет более-менее. Правда, потом будет дома головомойка от Бренды, но без этих милых семейных разборок и вечер - не вечер. - Как твоя борьба с чердаком? – поинтересовался Томас у Минхо, - у тебя такой довольный вид, будто ты его, наконец, взломал. - Я его не просто взломал, - засиял Минхо, - я мастерски скрутил замку шею, выкинул к Мерлиновой бабушке и поставил новый! Так что теперь я единственный, кому открыт туда доступ. Послышался резкий металлический писк – на сцену вынесли инструменты и начали настраивать. - Вот, это знак, высшие силы на моей стороне, - сделал страшные глаза азиат . - Или знак того, что смотритель дома в отместку скрутит шею – тебе после этой замочной самодеятельности, - ответила ему Тереза, делая глоток. Минхо только фыркнул в ответ. Со стороны сцены донесся запах пыли и металла. Томас любил этот запах – он напоминал ему театр. Мама часто водила маленького Тома в театр и это всегда было событием. Взрослый мир, к которому он имел непосредственное отношение, где он не был мешающимся под ногами, где его воспринимали на равных. Мягкие бархатные , шуршащие одежды, приглушенные голоса, атмосфера тайны и чуда. Вот такой, похожий трепет испытывал Томас на живых концертах. Запах сцены, дерева, глухие звуки шагов и скрип мебели. И пылинки, пляшущие в свете софит. Эти ощущения были невесомыми, на кончиках пальцев, и вряд ли он смог кому-то их объяснить так, чтобы его поняли. - О, новенькие, - Минхо тоже пристально рассматривал сцену, но по своим, минховским причинам, - освещение безграмотное, барабанщика пинками ко мне в зал сгонять пиво-пончиковое пузо, вокалист – сутулится, а у гитариста ужасная шляпа, - привычно прокомментировал он. - Освещение еще настраивают, у барабанщика не такое уж и большое пузо, вокалист высокий и сутулость закономерна, а у гитариста отличная шляпа, - моментально парировал Томас. - Томас, мой бестолковый мальчик, ты слеп и ненаблюдателен, но я тебя прощаю. А шляпа все равно ужасна и она совершенно ему не идет. Ты только посмотри на это детское личико, интересно, он знает, как держать гитару? - Этому детскому личику – 25 лет, - послышался у них над ухом насмешливый голос, - и он профессиональный музыкант, бас-гитарист. Минхо с вызовом посмотрел на принесшего заказ официанта и открыл было рот, но Тереза пихнула его под столом: - Не стоит дерзить тому, кто приносит тебе еду. Томас усмехнулся возмущенному выражению лица Минхо и перевел взгляд на сцену. Гитарист уже повесил шляпу на край высокого стула и настраивал инструмент. За ним было приятно наблюдать – тонкие пальцы невесомо, почти с нежностью перебирали струны, на губах играла рассеянная улыбка. Часть лица была скрыта упавшими на лоб прядями светлых волос. Темная рубашка с закатанными рукавами и темные брюки подчеркивали хрупкую, почти женскую, фигуру. Он невероятно гармонично вписывался в ощущения и воспоминания Томаса и все, о чем тот просил, чтобы никто и ничто не разрушило этот момент. - Ньют, ты готов? – похлопал его по плечу вокалист, - можем начинать, - сказал он в сторону, получив кивок от Ньюта, и подхватил свою гитару. Вокалист подошел к микрофону: - Добрейший вечер, дамы и господа, ваш досуг скрасит группа «Лабиринт», итак, без лишних слов, - провел он по струнам и полилась мелодия, которую Томас моментально узнал: - Класс, - улыбнулся он широкой улыбкой, - мне эти ребята уже нравятся. - Роллинги, Роллинги! – захлопала в ладоши Тереза. Прослушав несколько песен, друзья вернулись к разговору: - Так что с чердаком? – вновь вернулся к теме Томас, - что там внутри? Кроме вековой пыли и мусора? - Гнезда голубей, старая мебель, пара чемоданов, разгребать и разгребать. Так что милости прошу в принудительном порядке. Ты у нас журналист, тебе не привыкать копаться в грязном белье. Томас открыл было рот для притворно-возмущенного ответа, но, услышав начавшуюся мелодию и другой голос, не тот, что исполнял предыдущие песни, повернул голову к сцене. Вокалист с барабанщиком, видимо, взяли перерыв, и к микрофону сел бас-гитарист: Help! I need somebody Help! Not just anybody Help! You know I need someone Help! - Битлы, это Битлы! – Тереза восторженно трясла Томаса за рукав. - Я слышу, слышу! – улыбаясь, крикнул он в ответ, отбивая такт ногой. На втором куплете Томас не выдержал и начал подпевать. Взгляд гитариста встретился с его взглядом, и второй куплет они спели «вдвоем». Началась следующая песня, и Томас почувствовал себя абсолютно счастливым. Его переполняло чувство покоя и красоты ощущения жизни. За окном – унылая, продутая ветрами середина ноября, а он в окружении родных людей, приятной музыки и вкусной еды. Настроение приключений и добрых сказок. Томас практически впитывал в себя песню за песней, растворивший в голосах и звуках музыки. Его перенесло далеко за океан, в тихую, дождливую Британию. В крошечные подвальные концерты, так сильно отличавшиеся от ярких, кричащих американских танцполов. Сквозь каждую строчку он видел и слышал пластинки, мягко шуршащие на патефонах, зачитанные сборники сочинений Конан Дойла, лежащие около патефонов, прокуренные сигарами закрытые клубы с глубокими скрипящими кожаными креслами, и слегка высокомерных, но добродушных джентльменов, упражняющихся в тонкой иронии и умении говорить как можно больше, используя для этого минимум слов и движений. О, черт возьми, Томас любил Англию. - Эй, принцесса, просыпайся, - хихикнул Минхо, рассчитываясь, - пора собираться. Томас удивленно глянул на часы – действительно, заведение уже закрывалось. В зале остались только они и музыканты, которые, оказывается, успели отыграть программу и тоже собирались, как раз укладывали инструменты. Резкий выброс в реальность уже успел подпортить Томасу настроение. Что ж, это не могло продолжаться вечно. Домой. Не включая свет, зарыться под одеяло, в надежде спрятаться там от назойливых, как комары в июле, «надо» и хоть ненадолго продлить это почти ускользнувшее ощущение счастья. Минхо, отвечая на телефонный звонок, уже выбежал на улицу, а Томас, выходя, придержал перед Терезой двери. Собрался выходить за ней, как увидел гитариста, приближающегося к двери. Томас все еще придерживал дверь и жестом пригласил музыканта пройти. Ньют (Томасу это имя понравилось - необычное и мягкое) улыбнулся, поправляя чехол с гитарой на плече, и тронул тонкими пальцами полы шляпы в знак благодарности. Томас провожал музыканта глазами, когда тот вдруг обернулся и встретился взглядом с журналистом. Томас неожиданно для себя почувствовал себя страшно неловко, будто его поймали на горячем. Будто все его мысли подсмотрели, уличили в непростительной глупости и наивности, и прямо сейчас отругают. - Ты подпевал. Мою любимую песню. Спасибо, - и, не дождавшись ответа, гитарист вышел в уже превратившийся в ливень дождь.