Broken

Голова гудит и раскалывается, будто музыка терроризировала уши как минимум часов 20. Но рядом нет того, кто бы мог поворчать и прочитать нотацию о важности отдыха, а потом прошлепать босыми ногами на кухню и обратно, заботливо поднося стакан с водой и аспирин. Нет того, кто сидел бы рядом на постели, гладя плечо и говоря всякие глупости, что-то вроде: "Знаешь, я тут подумал, а получится пускать мыльные пузыри из носа?", после чего задаешься вопросом: "И что я делаю с этим ребенком?" Но вся эта незамысловатая болтовня не казалась пустышкой, бессмысленным сотрясением тишины. Она была нечто важным - спасательным кругом посреди океана обязательств и вымученных улыбок. Той самой веточкой, не позволяющей упасть в пропасть. Его просто нет рядом. Того, кто любит прикосновения и кого в шутку можно прозвать тактильным маньяком, а после услышать такой любимый заливистый смех и ощутить еще более крепкое объятие. Баловать его незначительными касаниями было безумно приятно, но еще приятнее было награждать таким долгожданным после дразнящих действий лакомством: будоражащим, до неприличия интимным, намеренно заставляющим комкать пухлыми пальчиками простынь, искусывать губы и дарить чудесные трепетные вздохи. Есть только телефон и фотографии. Через них нельзя ощутить теплоту кожи и запах любимого арбузного геля для душа, нельзя услышать звонкий голос, словно говорит не 20-летний парень, а 13-летний мальчишка. Можно лишь досконально изучить внешность, но в этом нет необходимости. Четкий образ каждый день предстает перед закрытыми веками, голос эхом отдается в голове, словно и не было прощаний — вот он, здесь, только надо протянуть ладонь. Но Сокджин слепо тянет руку и встречает целое ничего. Пустота. Между пальцами пылинки и утренний свет из окна. И ничего нет рядом, кроме телефона, который он обещает себе выкинуть. Потому что рука привычно скользит по простыне и хватает технику, а после экран загорается и на заставке Киму улыбается Он. В вечно спадающей майке, на которую после нескольких попыток натянуть лямку обратно на плечо забиваешь, и широких шортах, изляпанных в краске, как и щеки с открытыми ключицами. На фото не видно, но на затылке и лопатках нарисована россыпь звезд и завитушек: неровных, дрожащих, потому что Чимин хихикал и извивался от щекотящей кисточки, а потом выгибался и подставлял спину прикосновениям, когда по коже проводили уже пальцами. Сокджин помнит все. Помнит до мельчайших подробностей то, как и когда были сделаны фотографии, какие чувства испытывали оба. Он удерживает в памяти причину по-детски удивленного лица, знает, чем обернулась попытка удержать на носу рожок мороженого, понимает, почему Чимин на одном снимке вышел таким задумчивым. Все эти воспоминания на телефоне немного греют угольки, что остались внутри после последней встречи. И тепло распространяется даже тогда, когда на фотографии помимо двоих присутствует третий: немного неповоротливый, с мешающимися высветленными прядями волос, еще не чувствующий себя уместным. Джин сам познакомил его с Чимином. А тот с радостью поддерживал неловкие начинания разговора и с присущей ему легкостью направлял беседу в нужное русло. Удачное знакомство — облегчение для Джина и радость для Чимина. А еще много болтовни ночью о новом друге и расспросы о следующей встрече. В телефоне следует череда совместных снимков, что с каждым перелистыванием расцарапывают грудную клетку, скрипят по ребрам гвоздем отчаяния. А в голове вспышками мелькают моменты с Чимином. Это было чем-то неизбежным, происходящим прямо перед глазами. Как песочные часы без одного донышка: перевернув их, ты видишь, как песок постепенно убывает и выскальзывает из твоих рук, на ладонях остаются жалкие песчинки, которые ты сжимаешь и не хочешь выбрасывать. Эти крупицы обжигают и причиняют боль, но без них ничего не останется. Пустота пугает больше, чем воспоминания, сохранившиеся в памяти. Излишняя доброта. Чимин был слишком добр и аккуратен даже тогда, когда начало конца подобралось уже наполовину. Очевидное и такое видимое, оно кружило вокруг них, когда Джин выкрал Чимина для свидания. Впервые за все время не было слышно глупых историй и предложений, мимолетных чмоков и переплетения рук — только молчаливый Чимин, щебетание птиц в пустующем парке и стуки внутри грудной клетки Джина, выходящие из-под контроля и отдающиеся в виски. Вопрос, застрявший в горле, душит и просто обязует себе озвучить. А потом легкие сдавливает что-то другое, когда в ответ Сокджин получает неловкий кивок и извиняющиеся глаза. "Он тебе нравится?" Влюбленность в произносимых Чимином словах была такой легкой, наивной, такой же, какую он испытывал с Сокджином. Она невольно заставляла обоих прокрутить все их моменты вместе, с самого начала, в сопровождении с негромким смехом и вздохами Чимина и легкой улыбкой Сокджина — она все еще была искренней, не поддельной. Потому что этот парнишка принес в жизнь и оставил после себя только светлое и неомраченное; даже то, как он смотрел таким родным взглядом уже у двери своего дома. Оставил после себя только приятные воспоминания и сладковатый привкус мороженого на губах Джина.

***

День сменяется другим, океан обязательств окунает с головой, оставляя на теле мерзкие капли лицемерия, лжи и безразличности. Но все это каждый раз смывает и высушивает солнце. Светлый лучик от экрана телефона и яркая улыбка на заставке. Спасибо тебе. Ты делаешь меня счастливым.