Заветы матери

Юбка расходится пышным кринолином, волочится по полу сгустками материи цвета неба. Ткань обволакивает младой стан, руки, словно ветки ивы, тугой корсет, затягивающий грудь. И локоны по плечам, золотые, будто лучи солнца, свет в них искрится деньской. Элла делает оборот перед зеркалом, чувствует, как верные, натруженные руки портнихи поправляют на ней платье, одергивают бахрому, оборки и рюши. Юбка стелется за своей госпожой, летит по воздуху. Женщина снова ощущает себя юной девочкой, той замарашкой, которой была годы назад, сгибаясь под тяжестью тягот и забот, людской злобы и зависти. Элла иногда еще видит их ночами, эти перекошенные черными эмоциями лица. Надменное, словно высеченное из мрамора лицо мачехи и ее недалеких, пустых дочерей. И громкий, гортанный смех отдается звоном в ее ушах. Тогда Элла садится на постели, чувствуя, как зябнут ее руки, обнимает себя и смотрит куда-то, не прямо, не в сторону, вдаль. Кит называет ее странной, забавной и иногда откровенным ребенком, пусть она уже давно жена и мать. Она всегда улыбается ему в ответ, а у него ладонь теплая, оставляет легкий след на ее щеке. И тогда ее улыбка цветет еще ярче и шире. Королева. Слово-то какое странное. Элла все еще не привыкнет, и сердце ее бьется громко, зычно, словно набатом. Она не любит, когда ей кланяются, предпочитает отвечать улыбкой на улыбку. Чинный этикет — это пустое. Верно ведь лишь сердце. У нее шестнадцатилетняя непоседа-дочь. Кит говорит, что она вся в мать. Такая же красивая и такая же чудная. Элла улыбается. Ее с детства звали странной, да и сейчас шепчутся за спиной. Она ведь знает, понимает, что мир не так чист и бел, как всегда того хотелось. Недовольных при дворе полно. Тех, кто считает, что ей не место рядом с королем, тех, кто называет ее дочь, принцессу Лию, бастардом, чадом замарашки. Кит злится, если эти слова долетают до его ушей. Его глаза начинают кипеть гневом, и Элле приходится хватать его за руки, заставлять смотреть на себя, гладить его лицо, эту складку меж бровей пальцами и шептать о счастье. Всем не угодишь, не будешь жить по чужим меркам. Они оба выбрали счастье, любовь, созидание, и лучшим их творением стала собственная дочь. Красивый, чарующий ребенок. Кит — мужчина, да к тому же король. Он не любит, когда о его семье злословят, он не может оставлять это просто так, но улыбка его жены и ее ласковые руки заставляют сдерживать себя. Как-то, когда Элла еще носит под сердцем ребенка, и они гуляют в саду, в том далеком, тайном месте, которое он показал ей на ее первом балу, она говорит ему простые, но в то же время такие сложные вещи. Кит хмурится тогда, едва кивает. Судьба выбирает ему удивительную девушку. Простую, безыскусную, бесхитростную, вещающую золотые вещи обыкновенным языком. Жизнь и воспитание вкладывают в ее уста заветы матери, заветы этого мира. Иногда Кит качает головой и думает о том, что было бы с этим созданием, если бы не он. Элла ведь так до конца и не понимает, что мир страшен, пугающ и глух, что много в нем мрака и боли. Ее вера столь крепка и столь сильна, что она не хочет этого замечать. И тогда Кит сжимает ее лишь сильнее, зарывается носом в растрепанные по утрам светлые волосы, слышит смех, журчащий в ее глотке, и она всегда так изгибает шею, чтобы глазами поймать его глаза, а он целует ее медленно и сладко. Она смеется, заваленная на кровать, с искрящимися глазами и небывалым светом в них. Кит думает, что ему повезло. Эта девушка окрашивает его жизнь в яркие цвета. Теперь он тоже верит в счастье. — Я хочу, чтобы наш ребенок рос в любви и согласии, — говорит она, сидя на широкой деревянной качели среди кустов ярко-алых роз. Совсем рядом торчит камень, увитый плющом — остатки фундамента некогда стоящей здесь беседки. — Я хочу дать ему это. Чтобы он смотрел на нас и понимал, как надо жить. Чтобы видел это каждый день, и ему бы не пришлось объяснять, что в жизни главное. — Она улыбается, прислоняется виском к тугой канатной веревке, чуть качается. Кит улыбается, стоя на коленях, ухом прижимаясь к ее чуть округлившемуся животу. А она пальцами перебирает его волосы, ведет по щеке, оглаживает щетинистый подбородок. Мужчина делает движение, носом зарывается в складки платья, оставляет влажный, горячий след своих губ на тонкой материи, скрывающей живот. Элла смеется, запрокидывая голову и вытягивая шею. — Ты понимаешь меня? — спрашивает она и чуть склоняется. Кит усмехается, сжимает ее талию руками и снова прижимается ухом к животу. — Я хочу, чтобы наш ребенок так же, как и я, смотрел на своих родителей и понимал, какова жизнь, какой она должна быть. Я выросла такой, какой ты меня полюбил, потому что все свое детство я смотрела на отца и мать, на их любовь друг к другу, на доброту к простой прислуге, на радость каждому дню. Я хочу привить это и нашему чаду. — Знаешь, — Кит отрывает голову от ее живота, чуть привстает, смотря в красивые глаза своей жены, — иногда я думаю, что эрцгерцог был прав, и ты слишком странная для того, чтобы быть королевой. Ты видишь мир иначе. — Но именно поэтому ты меня и полюбил, — усмехается Элла и подается вперед, оставляя влажный след своих губ на мужском рте. Они целуются долго и терпко, так, что у нее почти кружится голова и не хватает дыхания. Она лишь вскрикивает, когда мужские руки начинают раскачивать качели. И улыбается так задорно, так задиристо, совершенно по-юношески. Элла все смеется, но самой ей не так просто. Не просто становиться женой, не просто становиться матерью, не просто становиться королевой. Она все боится, пальцы заламывает, суставами щелкает. Ей кажется, что безыскусность ее поведения слишком проста, почти примитивна. Она боится разочаровать Кита, но он лишь качает головой и говорит, что в ее естественности, в этих совершенно обескураживающих вопросах, касающихся отношений мужчины и женщины, есть что-то непередаваемое и очаровательное. Она так хороша, так первозданна, так маняща. Он целует ее припухшие губы, разматывает сантиметры ткани, шепчет о ее красоте, и она рдеет. Конечно, корит себя за наивность. Но потом понимает и осознает, что Кит выбрал ее не ради совершенства, а ради правдивой, истой жизни, бьющей в ней ключом. Она ошибается поначалу. Чувствует себя зажато и скованно на приемах, а потом учится слушать, внимать разговорам, вставлять верное слово. Она способная, умная, сообразительная. Иногда попадает в конфузы, но выходит из них легко и со смехом. А в спальне поздними вечерами падает на кровать, сгибается пополам, и слезы бегут по ее лицу. Элле стыдно за незнание, за неумение вести себя должно, за ошибки, которые может и не совершать. Кит почему-то всегда улыбается. Его жена все еще остается слишком впечатлительной юной девочкой. Но когда Элла становится матерью, то будто расцветает. Ей дано это — вот что понимает Кит. Быть женой, быть матерью, быть женщиной, в конце концов. Она так быстро учится, так много делает. Ее любят за то, что она так проста. Что может наступить на подол платья, что с такой обезоруживающей естественностью, так тепло говорит с тем, кто ниже ее по сословию. Ее любят за нее саму. И нет ничего важнее этого. Она внушает уважение, дарит восхищение. Непосредственная девочка. Лия так похожа на мать. Кит вновь лишь качает головой. Элла ведь так хотела, чтобы дочь ее с младых ногтей знала цену этого мира, и Лия знает. Смотрит на мать, на отца, на их отношения, на уважение подданных, и все понимает. Конечно, она видит и зависть в глазах придворных дам, и чванливость и спесивость некоторых чиновников, и подобострастие приезжих купцов. Но Лия вся в мать. Она понимает, зрит суть вещей. Элла даже наивнее в ее годы была. Лия же похожа на сорванца. Королева вздыхает, замирая перед зеркалом. Портниха шепчет о том, что она прекрасна, вторят ей и служанки. Элла же смотрит на слишком взрослую женщину, отягощенную вереницей счетов, бумаг, встречами с высокопоставленными лицами других государств. Все на благо страны, все на благо Родины. Элла улыбается отражению, и то отвечает ей улыбкой. Она уже такая взрослая. Правда, Кит говорит, что своей прелести она не утратила. Он ведь все еще влюблен, и она любит. Страсть юности ушла. Все эти порывистые эмоции, когда ей хотелось постоянно целовать его, прижиматься так тесно, сливаться почти в единое целое. Сейчас ей просто хочется быть рядом, держать его за руку, говорить, улыбаться, иногда смеяться. В воскресный день они все еще ведут себя как дети. Развалившись на огромной кровати с балдахином, Элла закусывает губу и громким, декламированным голосом читает прошения знатных господ, такие высокопарные, пафосные, льстивые. Она смеется над предложениями и фразами, в которые складываются слова. Кит хохочет рядом, сжимает жену в объятиях. И на весь этот шум приходит Лия, вбегает с громким топотом, заскакивает на кровать, валится на родителей, а потом неизменно отворачивает голову, когда король и королева, раскрасневшиеся, растрепанные, замирают друг перед другом с теми самыми выражениями лиц. Лия фыркает и выскальзывает из спальни. Ее отец и мать любят друг друга. И она уходит, краем глаза все же замечая, как мужские губы оставляю жадные, нетерпеливые поцелуи на женской шее. Лия хочет жить так. Она знает, что это верно. Сегодня первый бал ее единственной и любимой дочери. На самой Элле воссозданное в точности то самое волшебное платье, в котором она впервые за долгие годы почувствовала себя принцессой из сказки. Все такая же длинная пышная юбка и метры воздушной материи. Кит замирает все в том же немом восхищении перед своей красавицей-женой. И она улыбается ему. Морщин на его лице становится чуть больше, мозолей на ладонях прибавляется, но он все так же статен и хорош собой. Они танцуют первый танец короля и королевы, легко скользя по бальной зале. Элла знает, что за ними наблюдают сотни пар глаз. И одни из них искрятся особенно ярко. Лия смотрит на отца и мать с таким восхищением, ее глаза полыхают радостными эмоциями. Кит кружит Эллу, та поворачивается, взметая подол, останавливается и протягивает руку к дочери. Лия, подхватив свои пышные юбки лазурного, вторящего материнскому платью, цвета, сбегает со ступеней и оказывается в объятиях матери и отца. Элла смеется, едва кружится. Кит прижимает их обеих к себе. В Лии так много от матери. Нрав, характер, волосы, глаза и задиристый смех. Кит целует дочь в лоб, и та исчезает среди пестрой толпы. Он остается со своей женой, женщиной, научившей его любить мир в любое время, среди невзгод и постылых трудностей, среди всего. Право, удивительная женщина, в душе все еще остающаяся девочкой. — Мама! Мама! Лия влетает из залы на огромный балкон, где Элла стоит с бокалом игристого вина, и пальцы ее плотно обхватывают хрустальную ножку. Королева оборачивается, смотрит на свою дочь. У той прическа растрепалась, локоны выбились, и грудь вздымается и опадает за корсажем платья. Элла улыбается, ставит бокал на широкие каменные перила, садится на скамью и аккуратной ладонью хлопает рядом по дереву, призывая Лию опуститься. Дочь слушается, взмахивает юбками, садится и поднимает глаза на мать. Огромные такие. — Ты хочешь о чем-то поговорить? — Элла старается сохранить строгость голоса, вести себя более степенно, но глаза самой смеются. Ей в радость и в любовь общение с дочерью. — Мама, скажи, — и голос скачет, волнительный и сбивчивый, — неужели я могу выйти замуж лишь за принца? Элла хмурится, берет дочь за руки, сжимает ее ладони в своих. — Кто это тебе сказал? — Эрцгерцог, — чистосердечно выдает девушка. Королева едва улыбается, чуть двигая кончиками губ, качает головой. — Он все никак не уймется, — усмехается она, а потом обращает внимание на дочь. – Лия, родная моя, я хочу тебе кое-что сказать, и хочу, чтобы ты помнила об этом всю свою жизнь. Слушай внимательно, — и чуть крепче руки сжимает. — Моя мама, твоя бабушка, сказала мне когда-то верить в добро и в себя, никогда не сдаваться. А я добавлю, что тебя будут пытаться сбить с твоего собственного пути в жизни много раз. Но ты должна будешь слушаться сердца. Ты выйдешь замуж за того, кого полюбишь и только так. Ни я, ни твой отец иначе с тобой не поступим. Лишь истинная любовь несет мир и созидание. Браки ради военной мощи, ради выгодных союзов разрушаются сами, разрушают людей, делая их озлобленными и жестокими. Страшись денег, Лия. Они извращают души. Действуй по сердцу и никогда не бойся идти наперекор всем, потому что их дорога может быть неправой, а твоя — самой верной. Ты меня поняла, дорогая? Лия молчит, тупит взгляд. Озабоченная складка прорезает лоб Эллы. Может рано? Может непонятно? Может дочь ее решит, что мать слишком наивна? Но вдруг девушка кивает и улыбается. И напоминает королеве саму себя в шестнадцать лет. Просто копия. — Я знаю, — говорит Лия. — Я вижу. У Хейли, моей подруги, мать постоянно кричит на отца, тратит его деньги, покупая новые наряды, не обращает внимания на саму Хейли, считает драгоценности и ненавидит животных. Хейли молчит, но я вижу, что ей тяжело. Она говорит, что завидует мне. И всегда так грустно улыбается. — Девушка смотрит куда-то в сторону, туда, где начинают взрываться далекие фейерверки, расходиться по небу пестрыми огнями, —, а вы с папой… — она закусывает губу, — вы просто удивительные. — Мы любим друг друга, Лия. И храним эту любовь. — Я знаю, — кивает девушка, — я понимаю. И я хочу так же. Хоть и знаю, как редко это бывает. Но искать никто не запрещает. Как и верить, как и надеяться. Я уже не девочка, мама, я выросла. У Эллы вздрагивают плечи, то ли смех, то ли слезы. Она подается вперед, крепко сжимает Лию в объятиях, целует в висок и размыкает руки. — Да, дорогая, ты выросла. И как жаль, что твои дедушка и бабушка этого не увидели. Они бы гордились тобой, как горжусь я. Лия сбегает в огромную залу, раскрасневшаяся, возбужденная, с бьющими эмоциями и открытым сердцем. Элла смотрит ей вслед. Ее дочь такая взрослая, такая понимающая, такая самостоятельная. Королева и не заметила, как ее принцесса, ее маленькая девочка стала такой большой. Годы берут свое. И отпускать всегда тяжело. Думаешь, что мир огромен, а ребенок еще так наивен, в чем-то глуп. Элла качает головой. Ее сказка, удивительная, первозданная сказка стала реальностью, едва окрасилась в серые цвета, но по-прежнему сияет так ярко. Что такое череда прошений, канцелярских бумажек и бессонных ночей ради одобрения очередного законопроекта, когда у нее есть любимый муж и драгоценная дочь? Она женщина. Она королева. Она стала той, кем и помыслить не могла. А теперь черед ее дитя. И Элла готова ее отпустить. Чтобы ставила свои синяки, чтобы оступалась и поднималась, чтобы шла и шла, побеждала, проигрывала, и снова. Жизнь пестрая. И Элла это знает. Она благодарна всему, что с ней было, даже мачехе и сводным сестрам. Без них она бы не стала тем, кто она есть. — О чем задумалась? Элла дергается, поднимает взгляд, ощущая теплые широкие ладони на своих плечах. Кит прижимает ее к своей груди, а она уютно устраивается в его объятиях. — Знаешь, — женщина чуть поворачивает голову, — мне кажется, что наша дочь уже выросла.