Life through Hole. Part 2.

Небеса сверкали аметистом, Звезды, словно золотые рыбки, ныряли в облака... Ты должен был понять, что пора уходить. Ты должен научиться говорить "нет"... Этот день Мог продолжаться вечно. Этот день Мог продолжаться вечно... Люди обретают то, чего желают - и теряют к этому интерес. Люди обретают то, чего желают - и теряют к этому интерес. Так давай же - забирай все! Забирай все - я сама хочу этого, давай, Забирай все, забирай все, я хочу этого! - Hole - "Violet". Шумящий в ушах сильный ветер на уровне двенадцатого этажа, тем не менее, не может заглушить возбужденных свистов и криков, доносящихся с земли. Высунувшись из распахнутого окна почти по пояс вместе с Патти, я, практически ничего не слыша от шума ветра, собственного смеха и криков снизу, продолжаю глядеть вниз, иногда обмениваясь короткими репликами с собравшимися у гостиницы поклонниками с недавнего концерта нашей группы. Из-за опустившейся на город ночной темноты, в которой четко выделяются черные тени домов и множество опутывающих центр города световых нитей зажженных фонарей и пролетающих вдалеке машин, собравшихся внизу людей можно воспринимать только, как темное чуть двигающееся пятно, воспроизводящее неясный шум, заставляющий еще громче смеяться и шире улыбаться. От касающегося кожи холодного ветра руки покрываются мурашками, хотя, совсем не чувствуя какого-либо дискомфорта, я продолжаю, перегибаясь через раму окна до такой степени, что ее грань впивается в живот, протягивать руки в стоящим внизу людям, переглядываясь со стоящей в практически аналогичной позе Патти. От ветра растрепавшиеся волосы девушки сбились и почти закрыли ее улыбающееся лицо. Буквально полчаса назад мы отыграли свой, кажется, лучший за все время концерт, прошедший на арене одного из местных спорткомплексов, что был расположен под открытым небом. Вопреки всем мыслимым и немыслимым ожиданиям, практически все территория была занята, буквально пестря множеством подпрыгивающих в темноте фигур, образовавших целое качающееся, как в шторм, море без конца и края. Осознание того, что все эти люди двигаются, отдаваясь во власть нашей музыки до сих пор не может уложиться в голове. Это возносит на какую-то немыслимую вершину счастья, находясь на которой можно точно понять, что все было сделано, кажется, не зря, что твоя музыка действительно важна и способна быть настоящей, значить что-то большее, чем запоминающийся набор звуков и стихов. Эйфория и окрыляющая энергия, сопутствовавшая все выступление и заставлявшая выкладываться по полной, буквально выжимая из себя все чувства и силы и отдавая публике, и сейчас невидимой дымкой застилает глаза. Кажется, словно ты находишься в другом, чужом измерении, где нет обыденных вещей, забот и затягивающей рутины. Здесь правят лишь чувства и эмоции, заставляющие поверить, что стоит только оттолкнуться ногами от пола, и ты полетишь, но не разобьешься о землю при случайном приземлении. Неутихающая ни на секунду толпа снова взрывается одобрительным свистом и гомоном, когда со стороны Патти в ответ на чью-то реплику доносится признание в любви всем существующим поклонникам Hole. Едва осознавая, что именно происходит в настоящий момент, я обращаю внимание на свои протянутые вниз руки с растопыренными, словно в попытке дотянуться до людей внизу, пальцами. На ладонях даже в относительной темноте, нарушаемой светом из комнаты, из окна которой я высунулась, заметны несильные ссадины и царапины, при взгляде на которые в голове начинает, как быстрый кинофильм, проноситься множество связанных с этой деталью картинок. На финальной песне, когда, наверное, каждый находившийся на территории того спорткомплекса человек чувствовал неукротимо бьющий фонтан энергии, Кортни, прокричав последние слова песни, скинула с себя гитару и, упав на колени, пыталась разбить ее, пока Патти расправлялась с барабанами, выламывая тарелки из самой установки. Оказалось, что сломать гитару не самое легкое дело. Сколько бы я не долбила оставленную на сцене гитару Эрика об пол, толка это почти не приносило, хотя руки начинали уже ныть от проделываемых усилий. Внутри зарождалось какое-то маниакальное непреодолимое желание добить ее, разорвать до самого основания, что получилось сделать с первым хрустом отломившегося от корпуса грифа. Каким-то необъяснимым образом потраченная при исполнении музыки энергия сама возвращалась обратно, даря все новые силы. Оттолкнувшись от подоконника, я разворачиваюсь лицом внутрь комнаты и, за два шага дойдя до стоящего перед диваном, где сидит Кортни, держа в пальцах дымящуюся сигарету, стола, стаскиваю с него наполненную блестящими под светом лампочки фруктами корзинку. - Э-эй, куда? Снова перегибаюсь через подоконник, высовываясь в открытое нараспашку окно, и, отдав половину фруктов стоящей рядом Патти, выкидываю содержимое корзинки вниз. Сбрасываемые с двенадцатого этажа плоды тускло светятся, ловя на гладкую поверхность редкие блики фонарей на ночной улице, пока не достигают практически самой земли, оказавшись в чьих-то руках. Наверное, это самая малая часть того, что мы можем сделать в благодарность преданности тех людей внизу, что продолжают срывать свои глотки, выкрикивая запомнившиеся строчки песен с нашего концерта. По словам Кортни, уже завтра ночью мы вылетаем после заключительного концерта этого мини-тура обратно в Сиэтл, чтобы уже там продолжить подготовку к приближающейся записи второго альбома. Как ни странно, но за это недолгое время для самой себя я уже успела достаточно сильно привыкнуть к Филадельфии. Возможно, проживи я тут несколько месяцев, и ситуация бы оказалась схожей с тем, что произошло с образом Сиэтла через некоторое время. Но, конечно, во многом Фили существенно отличается от города, в который я переехала. Сам воздух, кажется, пропитан этим духом искусства и какой-то одухотворенности, присутствующей в старинных зданиях, удобно соседствующих с современными постройками, и в первую очередь в многочисленных музеях и галереях, на посещение которых мне не хватило и двух дней. Осталось еще слишком много мест по всему городу, которые хотелось бы посетить, но, к сожалению, наше время пребывания здесь ограничено графиком выступлений. По воспоминаниям оставшимся в моей голове и фотоаппарате в виде многочисленных фотокарточек, можно судить о том, что сегодня я покинула номер и спавшего в нем Эрика почти с того самого момента, как комнату начали заливать лучи восходящего над темной широкой полоской горизонта, образованной спокойными чуть позолоченными водами реки, солнца. В надежде посетить сразу три музея за один день до того момента, как на город начнет опускаться тень, и мне придется спешить на концерт в другой конец Фили, я пришла к зданию музея искусств к самому открытию. Обращенное передом к востоку, величественное строение из бежевого камня с треугольной крышей, поддерживаемой высокими колоннами, находилось в относительной темноте, отбрасывая свою массивную тень на площадь и расположенный на ней в центре фонтан, позволяя лучам восходящего солнца освещать мягким персиковым свечением только часть каменной поверхности площади. В итоге, нарушая все свои планы, я буквально заблудилась среди бесчисленных картин и экспонатов античного и современного искусства, редкие репродукции и копии которого приходилось видеть и ранее. Правда, вживую это выглядело куда масштабнее и пленяющей, буквально приковывая к себе взгляд и заставляя забыть о неустанно бегущем времени. Увиденные вживую картины обретали какой-то иной смысл и вид, казавшийся вовсе чем-то нереальным для человеческих возможностей. Это все равно, что услышанная запись песни и та же песня, но в живом настоящем ее виде, когда можно отчетливо расслышать дрожь связок от напрягающегося и срывающегося голоса и оглушающий звук, сливающихся воедино инструментов. Несравнимо и необъяснимо. На пару часов можно поверить, что попадаешь в какой-либо греческий древний миф или сказку, забывая обо всех реальных проблемах и делах. Это может свести с ума, если ты слишком восприимчив к прекрасному, но такому редкому в нашем мире, и слишком остро реагируешь на несправедливость и развращенность реальности. - Народ-народ-народ! - раздавшийся за спиной становящийся громче мужской голос заставляет обернуться на этот звук, отрываясь от воспоминаний и картины ночной Филадельфии. В хорошо освещенную комнату, громко хлопнув дверью, врывается Эрик, тут же с размаху приземляя скрученную газету на стол перед приподнявшей одну бровь Кортни. - Как раз вовремя, - замечает женщина, кивнув светящему улыбкой Эрландсону на меня и Патти у окна, - они как раз выкинули фрукты в окно. - Да нет, я не про это! - отмахивается гитарист и забирает газету обратно, начиная возбужденно ее разворачивать, чтобы показать лицевую страницу, - вот, глядите! Про нас на главной странице написали! - ткнув пальцем в середину занимающей всю страницу фотографии с одного из наших концертов, заключил Эрландсон, тряся газету на вытянутых руках. Заинтересовавшись, я переглядываюсь с Патти и подхожу вместе с ней к дивану, где сидит Лав, вырвавшая газету из рук мужчины. Столпившись с разных сторон дивана, мы ждем, пока Кортни, открыв нужный разворот газеты, пробегает суженными с немного размазавшимся макияжем глазами по строчкам на странице, где также присутствует и несколько сделанных в Филадельфии фотографий. - Это очень уважаемой печатное издание в Филадельфии, - медленно проговаривает Кортни, отрывая взгляд от страницы и переводя его на Эрика, - знаете, что это значит? - обернувшись уже лицом ко мне и Патти, интересуется Лав, сохраняя напускное напряжение в голосе. Беззвучно проговорив расползшимися в улыбке губами ругательство, я едва не подпрыгиваю, понимая, на что намекает женщина. - Чтоб меня, мать твою! - рассмеявшись вслед за моим вырвавшимся вскриком, Лав с силой притягивает меня за шею к себе, из-за чего я, не удержав равновесия, перегибаюсь через спинку дивана и падаю на Кортни, но, не удержавшись, пикирую на пол, отшибая спину. Дрожа от смеха, я принимаю протянутую руку полулежащей на диване женщины, садясь на полу, где вскоре оказывается и Эрик, не удержавший равновесие от избытка чувств из-за этой приятной и внезапной новости. Радость и ощущение какого-то пьяного полета наполняет изнутри, словно где-то под кожей лопаются пузырьки шампанского, заставляя смеяться и желать обнять всех людей, которых только можно встретить на пути. Краем уха слыша прочитываемые голосом Кортни отрывки из статьи про "подающую большие надежды группу северо-американского побережья Америки" и "незабываемое агрессивное и в то же время мелодичное звучание, сопровождающее проникновенные стихи с совершенно новым свежим взглядом на обыденные жизненные проблемы", я с силой притягиваю к себе лежащего на полу смеющегося Эрика и что есть силы целую замершего от неожиданности мужчину, не обрывая смеха. Кажется, дела идут в гору, оставляя черную полосу жизни позади. Беспрестанно смеясь, обнимаясь и выкрикивая какие-то странные слова о собственном успехе, мы наспех почти на ходу накидываем верхнюю одежду, буквально сбегая по темным ступенькам лестничных пролетов гостиницы на первый этаж, где, распахнув двери, оказываемся в объятьях холодного осеннего воздуха и множества обступивших с разных сторон поклонников. Это похоже на сон, но точно не имеет ничего общего с реальностью. Совершенно незнакомые люди, обступившие вокруг, порываются обнять, прося взамен лишь черкнуть роспись на клочках бумаги. Столько счастливых улыбчивых лиц, обступающих со всех сторон, мне не приходилось видеть еще никогда, ровно так же, как и испытывать просто непомерные волны любви и восхищения, принимать столько объятий и благодарностей, казалось бы, не за что. Пусть в этих горящих глазах и присутствует некоторая, кажется, незаслуженная доля обожания и ненужного преклонения, все равно можно чувствовать, что вся их любовь направленная на тебя, чувствовать себя важным и действительно нужным, а не одним из семи миллиардов. Господи, неужели все это чувствовали все те великие и, кажется, нереальные люди вроде Джима Моррисона или Сюзи Кватро? Неужели то же самое чувствуют участники Нирваны? Неужели это реальность?..