Life through Hole. Part 2.

As I looked on, The flames grew high. You watched me frown, I said "goodbye"... With your big eyes And your big lies, With your big eyes And your big liess, - Lana Del Rey "Big Eyes" Не сбавляя скорости, я резко делаю шаг влево, разворачиваясь лицом к темно-желтой стене и, вытащив свою руку из руки шедшей рядом Линды, резко опускаю обе ладони на плечи девушки. Кристально-чистые, словно два хрустальных озера, глаза широко распахиваются, когда я мягко толкаю девушку к стене за ее спиной, прижимая ее своим телом к твердой прохладной поверхности. Глаза закрываются сами собой, только усиливая ощущение от разнесшейся под кожей по всему телу дрожи, а на внутренней стороне век, что всегда покрыта тьмой, начинают танцевать расширяющиеся цветные пятна. Я чуть вздрагиваю, когда руки уже постепенно пришедшей в себя Линды оказываются на моем поясе, сжимая, притягивая ближе к поражающему все нервные окончания своим жгучим теплом телу, ярко ощущающемуся даже сквозь слои одежды. Голову снова наполняет туман, когда руки, машинально соскальзывая с плеч, упираются ладонями в стену за головой девушки, благодаря чему я могу острее чувствовать щекочущие своими легкими прикосновениями пальцы Линды на своих ребрах. Не отрываясь от теплых с каким-то едва ощутимым ягодным привкусом ее невидимой глазу помады губ, я чувствую учащающееся утяжеляющееся дыхание, из-за чего мои упирающиеся в стену руки сводит короткой приятной судорогой, из-за которой пальцы сжимаются, а зубы непроизвольно прикусывают тонкую кожу прижимающихся к моим губ. В ответ на эту несдержанность от Линды, чьи пальцы сильнее впиваются в ребра, через плотную стену поглощающего все звуки шума в моих ушах доносится тихий стон. Чуть раскрыв глаза, я фокусирую расплывающийся взгляд на лице Линды, видимом с такого близкого расстояния. Кажется, словно я влила в себя несколько литров алкоголя и теперь плохо соображаю и ориентируюсь в окружающем пространстве. Хотя в какой-то степени это и можно назвать правдой. Взгляд светло-голубых чуть затуманенных глаз напротив останавливается на мне, когда веки с трепещущими ресницами размыкаются. Улыбка и теплота, скрытая в блестящих бликах на влажной поверхности радужных оболочек, кажется, наполняет изнутри, хотя я могла уже привыкнуть к этому за три проведенных исключительно вместе дня, в каждый из которых я чувствовала скрытый замаскированный страх, что все это внезапно оборвется, что исчезнет, как сонная дымка, и я снова лишусь этого тепла, этой наполняющей изнутри каким-то светом любви. Все три дня с того момента, как я осталась в квартире Линды с ее же просьбы, на которую не могла отказать, она была со мной. Словно залечивала до конца все бывшие внутри и снаружи меня раны, позволяя быть с ней. Все воспоминания стерты, превращены в смазанные картины из недавнего такого счастливого прошлого. Но я могу вспомнить каждое касание нежных рук, рождавших мурашки и дрожь во всем теле, каждый поцелуй, от которого голова наполнялась лишающим рассудка сладким туманом, каждый тихий вздох, который я ловила, вдыхая, каждый неизвестно откуда бравшийся луч света, просачивавшийся сквозь сомкнутые веки. Я словно была в трехдневном путешествии на Небеса, видела облака, касалась их и чувствовала эту необъяснимую одухотворенность наполненность верой, счастьем и светом, чего не было уже так давно в моей темной сырой норе, куда однажды заглянул этот ангел и забрал с собой. Я дышала новым чистым и совершенно незнакомым воздухом, лишенным этих грязных примесей никотина, выхлопных газов большого города и вони жженых шин, что витала в местах сбора городских наркоманов. Теперь это в прошлом, я больше никогда туда не вернусь. - Люблю тебя, - тихо проговариваю я и лениво против воли улыбаюсь, когда вижу уже знакомую всегда появляющуюся после таких слов улыбку на лице Линды. Она, как и каждый раз после этого частого признания, рождающего приятную теплую легкость внутри меня самой, чуть запрокидывает голову и слегка жмурится от обнажающей зубы счастливой улыбки. Не сдержавшись, я еще раз касаюсь ее губ на пару секунд, после чего отстраняюсь, упираясь лбом в лоб девушки и касаясь кончика ее носа своим. - Я скоро буду, - девушка чуть прикрывает глаза, кивая, и могу чувствовать ее теплое дыхание на своих губах, тут же ощущая пробежавшиеся по спине мурашки, - не скучай... Оттолкнувшись от темно-желтой стены, я за несколько быстрых шагов дохожу до нужной деревянной двери под уже знакомым номером и, нажав на ручку, открываю ее, попадая из освещенного мягким рыжеватым светом коридора с красным ковровым покрытием на полу в небольшую комнату. Скользящий взгляд останавливается на стоящем спиной ко мне у кровати Кобейне, что, услышав звук, поворачивает голову назад. Тихо усмехнувшись одним уголком рта, я закрываю за собой дверь. - Где ты, мать твою, была? - с явным удивлением и некоторым возмущением в голосе спрашивает Курт. - А ты что же, - проходя мимо него, я на секунду задерживаюсь, с довольной улыбкой похлопывая по плечу, - переживал, да? - обойдя замершего музыканта, я перевожу взгляд с его глаз на что-то шевелящееся на кровати и тут же замираю, разглядев в двигающемся объекте дочь Кобейна. Чуть поджав губы, когда неосмысленный, но чересчур пронзительный взгляд ползающего в одних памперсах ребенка устремляется на меня, я неловко прокашливаюсь и осторожно обхожу край кровати, надеясь избежать какого-либо контакта с девочкой. - А что мне оставалось делать? - уже присев на пол у края кровати, чтобы вытянуть из-под нее свой рюкзак, я слышу голос Кобейна, так и оставшегося у другой стороны, - у тебя была передозировка, потом ломка, а потом ты просто исчезла? - его голос на секунду становится глуше из-за того, что я, кряхтя, запускаю руки и голову под кровать, чтобы вытянуть оттуда рюкзак, и в итоге стукаюсь затылком о ее нижнюю грань, уже вылезая, - ты была не в себе, - замерев на секунду, я вглядываюсь в нутро сумки, сужая глаза, после чего беззаботно киваю, пожимая плечами и машинально соглашаясь со словами музыканта, хотя они идут фоном. Проверив рюкзак на наличие бывших в нем предметов, я хочу уже подняться на ноги, чтобы взять с тумбочки у двери оставшийся там нож, но чувствую направленный на себя взгляд и поднимаю голову. Детское лицо с близко посаженными голубыми глазами внезапно оказывается неожиданно близко, когда я сталкиваюсь своим взглядом с взглядом ребенка. В немой паузе проходит пара секунд, после чего я скашиваю глаза и оскаливаю зубы, дразня Бин. - Так ты не смогла? - услышав голос Курта, я снова поднимаю голову, останавливая взгляд на уже сидящем на другой стороне кровати Кобейне, чьи чуть сощуренные глаза выжидательно смотрят на меня. В голове за краткий отрезок времени проносятся обрывки недавних снов и мыслей. Буквально три дня назад с какого-то перепуга я сидела над его же трупом во сне и рисовала на кровавых пятнах, а до этого, забыв о своем намерении напиться в его компании и узнать от него же что-либо, осталась с Линдой. В итоге он перестал существовать для меня на три дня. - Ошибочка, мистер Кобейн, - отвечаю я, и отвлекшийся на подползшую к нему Фрэнсис Курт поднимает глаза, - вторая неделя без наркотиков, - в голове всплывают воспоминания о том, как я ходила сегодня в клинику вместе с Линдой и под ее внимательным взглядом, морщась, выпивала прописанный врачом метадон. А потом каталась с ней на угнанной из подсобки инвалидной коляске. Кажется, если хорошо сосредоточиться, я все еще могу слышать ее оглушительный заразительный смех в своей голове. Это вызывает улыбку, когда я затягиваю шнур на рюкзаке, закрывая его. - Что ж, не то чтобы я совсем в тебя не верил, но все же удивлен, - отзывается Кобейн, перекатывая смеющегося ребенка по поверхности заправленной кровати с живота на спину и обратно. Я хмыкаю и поднимаюсь на ноги, направляясь к тумбочке. - На самом деле я пришла, чтобы забрать вещи. Мы уезжаем в тур через три часа, - не поворачиваясь, проговариваю я, без особого интереса разглядывая оказавшийся в руках нож, что ловит тусклые блики света на свою поверхность. Впервые за все время мой кокон из счастья и легкости затмевается каким-то странным ощущением легкого страха от грядущей неизвестности и какой-то легкой тоски. Все это время, исключая три прошедших дня, я была буквально привязана к Кобейну, а без его "опеки" постоянно влипала в какое-то дерьмо. Хотя, конечно, навалившееся внезапно настроение не кроет свою причину только в неуверенности делать первые шаги после таких изменений одной. Может быть, я не уверенна в том, что Линда будет со мной так же, как это делал он? Мотнув головой, я отгоняю эти мысли и поворачиваюсь лицом к подавшему голос Кобейну. - Я знаю. Только что отвозил Кортни в аэропорт. - А ты почему с ней не едешь? Она же твоя жена, - засовывая нож в маленький карман рюкзака, спрашиваю я, не поворачиваясь, - у всех нас есть пары. Ну, за исключением Эрика. - Постой, а ты с кем едешь? - моя хитрая улыбка и случайно брошенный на дверь взгляд, как ни странно, все объясняют, - нет... Не может быть. Она тебя приняла? - Именно. Но не переживай, ты навсегда останешься блондинкой номер один, - сделав быстрый шаг к кровати, я нагибаюсь, рукой взлохмачивая его волосы, из-за чего Кобейн чуть отшатывается, фыркая. - Так почему ты не... - Потому что у меня своя группа, и у нас тоже грядет тур. - Ясно, - поспешно отвечаю я и затягиваю рюкзак еще раз, закидывая лямку на плечо и разворачиваясь к возящемуся с дочерью на кровати Курту. Из-за упавших на лицо волос, я не могу видеть его профиля полностью, но, кажется, он улыбается. Что ж, в этот раз все складывается куда лучше, чем когда бы то ни было. Он хоть и остается один, но с дочерью, дела группы идут в гору в связи с выходом нового альбома, с которым я уже пообещала себе ознакомиться, в семье вроде все тоже хорошо. Я же нашла своего человека, свою любовь, от которой не смогу оторваться больше ни на секунду, группа, наконец, стала группой, все проблемы отошли на второй план, мои страдания от зависимости кончены, буду пробовать восстановить связи с близкими. Когда все так замечательно складывается, то больше нет нужды искать какого-то спасения или покоя друг в друге. Наверное, мы так и останемся хорошими друзьями, может, даже видеться будем чаще, чем раз в месяц, что вероятно, но это своего рода конец, который, в сущности, настал еще несколько месяцев назад. Все, что было и есть после той окончательной жирной точки, было, наверное, больше какими-то отголосками и просто взаимопомощью, когда одного из нас настигла беда. Этим кем-то оказалась я, но теперь все хорошо. Абонемент на посещение этого "центра первой помощи" мне больше не пригодится. Давно пора было признать, что хоть Курт и является, как оказалось, большой частью моей новой жизни, но он не главное ее звено. Лишь дополняющее. Дополняющее. Как цинично сказано. - Вот, пожалуй, и все, - в тишине комнаты, нарушающейся только тихим смехом ребенка на кровати, раздаются мои слова. Их кто-то должен был произнести, чтобы как-то подвести черту. Кобейн поднимает взгляд на меня, снова опуская на сумку в руках. Да, конечно, можно подумать он не понял, что я имею в виду. Глубоко выдохнув, я медленно подхожу к окну, через которое виднеется привычный вид темной улицы с одиноко освещающим дорогу фонарным столбом. Изредка проезжающие машины тихо вздымают в воздух брызги из неглубоких луж. - Странная осень, - с непонятной усмешкой произношу я, оглядывая виднеющиеся на фоне темно-фиолетового на востоке неба голые ветки черных деревьев, - странный год, - поднявшийся на улице тихий ветер приносит легкий запах осенних листьев через приоткрытую форточку. Чуть опустив голову, боковым зрением я замечаю виднеющееся на стекле отражение поднявшегося на ноги Курт, что поднимает и опускает хохочущую дочь. Мои губы трогает слабая улыбка, которая тут же пропадает, когда это странное тоскливое состояние возвращается. - Я тебе многим обязана, наверное, - встав в пол-оборота, проговариваю я, слегка улыбаясь, из-за чего Курт останавливается, переводя взгляд на меня и позволяя разбушевавшемуся из-за игр ребенку хватать его за шею и следственно за волосы. Тихо усмехнувшись, я опускаю голову, понимая, что эта фраза была явно лишней, и без нее мы могли бы просто пожать друг другу руки, обняться и разойтись. За кой черт я это сказала... Решив как-то разбавить паузу, я засовываю руку в карман куртки и достаю оттуда смятые десять долларов, припоминая, как когда-то давно кассирша оценила так "купленного" мной музыканта, а также недавний разговор за якобы "необходимую" плату за помощь. Это кажется смешным, поэтому, снова усмехнувшись, я поднимаю глаза на стоящего в паре метрах от меня Кобейна и протягиваю ему деньги. - Этого хватит за моральный ущерб? - все еще храня улыбку во взгляде от общения с дочерью, он опускается на мою протянутую ладонь, - мало? - этот странный жест служит своего рода невербальным сигналом к прекращению моей затянувшейся шутки, но сначала я его даже не замечаю. Голубые глаза снова холодеют, словно покрывая какой-то невидимой коркой льда, и чуть сужаются. В снова воцарившейся в комнате тишине я, уже не чувствуя, что прикол с платой был удачной идеей, вижу, как Курт чуть поджимает губы, отводя взгляд, якобы оценивая шутку, хотя по общему выражению лица и особенно глаз можно понять, что его это вовсе не развеселило. Я неловко опускаю руку. - Знаешь, - голос звучит непривычно холодно и небрежно, - чтобы добраться отсюда до двери требуется лишь пять секунд, - он многозначительно замолкает, не спуская с меня заледенелых глаз, пока я передвигаю взгляд с замолчавшей слабо дергающей Кобейна за прядь волос Бин на него самого, - я даю тебе три. Вперед, - для пущего эффекта он даже отходит и, наклонившись над кроватью, будто меня здесь уже и нет, опускает ребенка на расстеленное одеяло. Неловко поправив лямку рюкзака на плече, я опускаю голову, исподлобья еще раз взглянув на спину Кобейна, и делаю пару шагов по направлению к двери, но, уже почти дойдя, резко останавливаюсь и скидываю рюкзак с плеча на пол. Грохот от упавшего на пол предмета заставляет музыканта поднять голову, когда я молча поворачиваюсь, пытаясь подобрать слова. - Даже не обнимемся на прощанье? - я и не надеюсь на утвердительный ответ, но желание избавиться от этого проскользнувшего недопонимания заставляет остаться. - Обнимемся? - с усмешкой переспрашивает Курт, даже распрямляясь, чтобы, вероятно, видеть меня, - по-моему, ты и так все уже решила, - через протяжную молчаливую паузу произносит Кобейн уже без тени улыбки, просто пригвождая ледяным взглядом к месту. - Что я решила? Ты видишь какой-то еще выход из этой ситуации?! - на задворках сознания снова пролетает мысль, что очередной неплохо начинавшийся разговор заканчивается подобным образом. Мы словно просто не можем находиться вместе, но ощущение, что сердцевина у всех этих ссор и ругани совершенно иная, не оставляет. - Что мы будем, по-твоему, делать дальше? - из-за того, что Кобейн садится спиной ко мне, мне снова приходится разговаривать с его затылком, - собираться семьями и пить чай на веранде? Нет, не будет этого, и знаешь одну и причин? Нас с тобой объединяют по большей части только взаимные проблемы и страдания, больше ничего. Я приходила сюда, когда мне было плохо, получала помощь, ты делал то же самое. И сейчас да, это звучит мерзко, но это так, без всяких прикрас. Если бы я не вляпалась в эту наркоманию, то вряд ли бы мы вообще снова начали видеться. - Потрясающе, - как-то странно рассмеявшись, произносит музыкант, хотя я по-прежнему могу видеть лишь его спину, - я безумно рад, что ты так считаешь. А теперь будь добра, свалила отсюда. - Курт, хватит! - совершенно забывшись, я уже сильно повышаю голос, практически переходя на крик, из-за чего Кобейн на секунду оборачивается, - посмотри на меня. Если тебе есть, что сказать, говори, я не хочу снова в туре беспрестанно думать, что творится в твоей голове. Я зря затеяла ту хрень с деньгами, это было лишним, но теперь оказалось, что это даже не при чем. Ты ведь сам даже не знаешь, чего ты, черт бы тебя побрал, хочешь! По-моему, несколько месяцев назад ты мне ясно дал понять, что все, уже ничего больше быть не может! А что сейчас опять происходит? - Уходи... - Опять?! Господи, ты даже говоришь то же самое. Ты повторяешь эту ситуацию снова и снова, когда я вернусь из тура мы снова пойдем по старой схеме? - благодаря тому, что Кобейн встал и развернулся лицом ко мне, я могу видеть его глаза, хотя на чтение выражения в них у меня нет времени. - Да потому что ты даже не замечаешь ничего, не видишь или не хочешь видеть! Я не знаю, чем ты так увлечена, что упрямо гнешь одну-единственную линию, но сейчас об этом нет смысла даже говорить, поэтому свали отсюда. Я не гоню тебя из Сиэтла, как тогда, не гоню из своей жизни, просто выйди за пределы этой комнаты, тем более что у вас скоро самолет. Я ничего не отвечаю на его слова, просто продолжаю молча смотреть, как он отходит к окну, снова отворачиваясь. Что-то не позволяет уйти сразу, так как разговор не кажется законченным, и подсознательно я хочу сказать что-то, но не понимаю, что именно. Закусив губу, чувствуя снова просочившуюся сквозь маленькую трещинку солоноватую кровь, я подхватываю с пола рюкзак и закидываю на плечо, после чего, развернувшись, хватаюсь за ручку двери, но оборачиваюсь буквально на секунду, чтобы взглянуть на замершую у окна худощавую фигуру. - Удачи, Курт, - выходит довольно сухо, но только потому что я пытаюсь сдержать накопившуюся внутри злость, чтобы не начать все заново. - Иди уже, - в ответ мне доносится глухой голос. Выдохнув, я толкаю дверь вперед, буквально вылетая из номера в коридор. Глаза быстро находят бродящую от стены к стене девушку с убранными в слабый хвост золотистыми волосами, и я, ничего не говоря, хватаю ее за руку, прибавляя шагу по направлению к лестнице вниз. Когда я быстро спускаюсь по ступенькам железной лестницы на первый этаж, попадая в пустующее отчего-то помещение бара, где снова убирается, вяло размахивая шваброй, дед с праздничным колпаком на голове, сзади слышится голос Линды, но ее слов я разобрать не могу, все еще находясь одной ногой в покинутой только что комнате. Мысли никак не оставляют обрывки моих и его фраз, сказанных в этот вечер, в шумящем рое которых невозможно разобраться. Холодный осенний воздух мягко ударяет в грудь, когда я с силой распахиваю дверь наружу, чтобы выйти к практически пустынной сейчас дороге, надеясь, что таксист, что привез нас сюда, еще не уехал, задолбавшись ждать. К счастью, в паре-тройке метрах от выхода все также стоит желтая машина, дымя выхлопным газом в более-менее чистый воздух. - Что у вас там произошло? - скрестив руки на груди, спрашивает Линда, пока я, подняв ее чемодан, пытаюсь запихнуть его в открытый багажник, на что водитель даже не реагирует. Заснул, наверное. - Ничего, - тяжело выдохнув, поспешно отвечаю я и захлопываю багажник, из-за чего из салона автомобиля доносится испуганный вскрик водителя, и правда задремавшего на пару минут. Машинально отряхнув брюки от какой-то невидимой пыли, я поворачиваюсь лицом к Линде и замираю, натолкнувшись на ее хмурый взгляд. Это рожает лишь очередную улыбку. - Я тебе уже говорила, что ты чудно выглядишь? - усмехнувшись, я протягиваю руку к лицу девушки, проводя пальцами по ее щеке, из-за чего она закатывает глаза, снова теряя всю свою грозность. Не дожидаясь ответа от нее, я, поторапливая и говоря всякую чушь про то, что наш самолет улетит, а вместо меня на концертах будет играть какой-нибудь левый доходяга, подталкиваю девушку к машине, буквально вталкивая через открытую дверь в кабину. Возмущенный долгим ожиданием водитель что-то неразборчиво бормочет, но все же заводит машину и отъезжает от обочины. Из-за неожиданно начавшегося движения я едва успеваю глянуть в окно, чтобы кинуть последний взгляд на здание бара, на втором этаже которого горит несколько огоньков квадратов окон... Когда шумящая двигателем машина выезжает за пределы центра Сиэтла, минуя красочную иллюминацию и вывески работающих магазинов, на которые заглядывалась и я и Линда, ночь уже начинает вступать в свои права, окрашивая небо в темно-синий. На секунду отодвинув голову от окна, я кошусь на заснувшую рядом чуть откинувшую голову назад Линду, чья рука уже слабо, но продолжает сжимать мою, лежащую сверху на рюкзаке между нами. Осторожно протянув руку к ее щеке, я убираю лежавшую на коже прядь, откидывая ее на плечо, из-за чего остальные завитки пышных волос приходят в легкое движение. Тихо улыбнувшись, я снова отворачиваю голову к окну, прижимаясь лбом к холодному стеклу. В ночной темноте видны смазанные очертания пролетающих мимо далеких домов за много километров отсюда и редкие освещающиеся лучами фар стволы одиноко стоящих на расстоянии друг от друга облетевших деревьев. Я без особого интереса слежу за ними, иногда скашивая глаза вбок на едва виднеющуюся с такого ракурса уходящую вдаль и вверх будто бы к звездному небу дорогу, серой лентой стелющейся на многие метры вперед. Ты друг Курта. После того, как первая злость и непонимание из-за случившегося недавно разговора прошло, им на смену пришло какое-то чувство вины, хотя и не могу дать этому именно такое определение. Пришло скорее понимание того, что я сама сказала, и того, что имел в виду сам Кобейн. Потребительское отношение, вот что проскальзывало в моих недавних словах. Я сама дала ему подумать, что приходила исключительно ради того, чтобы залечить свои раны у того, кто не оставит, а вовсе не из жажды общения. Использовала, как вещь. В тот момент мне именно так и казалось, но как тогда объяснить это возникшее три дня назад необъяснимое желание узнать о нем что-то, узнать о его прошлой жизни. Неужели одно лишь потребительское отношение всколыхнуло во мне те мысли после рассказа Криста? Вряд ли. А реакция самого Кобейна на такое мое определение нашей дружбы показывает, что он не относится к этому так же. Непонятно лишь, почему я так упрямо гнула эту свою линию при нем, хотя наедине с собой во всем разобралась... Задумавшись, я чуть сдвигаю вместе брови и, оторвавшись от созерцания ночной дороги, пытаюсь осторожно вытащить свой рюкзак из-под руки спящей Линды, что быстро удается провернуть. Порывшись в нем, я не нахожу ни одного клочка бумаги, пригодного для написания чего-либо, поэтому приходится вырывать практически пустой, не считая пары надписей, титульный лист "Парфюмера...". Покосившись на чуть заворочавшуюся, но непроснувшуюся девушку слева, я опускаю глаза на листок на своих коленях и, задумчиво кусая губы, начинаю выводить первые буквы внезапно родившихся в голове строк. Я знаю, что ты думаешь: я эгоистичная, ослепшая из-за своего самолюбия сволочь, и, скорее всего, так и есть, ты прав. Нет смысла оправдываться тем, что иногда что-то находит, что-то, что я не могу контролировать, что-то, причиняющее вред многим окружающим меня людям. Я не думала, что наша последняя встреча перед туром запомнится так. Я хотела лишь обнять тебя, поблагодарить за все, что ты сделал для меня, и уйти. Я надеялась разойтись мирно и тихо, пожелав друг другу удачи. Тебе в твоей жизни длящейся, а мне в очередной раз начинающейся. Но не вышло. Не знаю, чувствовал ли ты то же, что и я в тот момент, но если нет, то знай, что я считала это концом. Все это время с момента, когда мы остались в той гостинице на ночь, было каким-то сплавом на шатающихся льдинах, путешествием по бушующему океану, где были только два выживших человека, обязанных помогать друг другу, чтобы в итоге выжить вместе. Наверное, этого не должно было произойти, но пришлось втянуться в это путешествие. Сейчас оно окончено. Я заставила тебя взойти со мной на этот шаткий плот, и в итоге я сама же дошла до того, что мне было так необходимо. Это что-то сейчас спит рядом, морща нос. Я разочаровала тебя во второй раз. Прости. Прости, что я так похожа на тебе теми отвратительными качествами внутри себя. Наверное, теперь я понимаю, почему так сильно вывожу тебя порой. В наш самый первый нормальный разговор тогда на набережной ты сказал, что не заводишь дружбы с людьми из-за боязни разочароваться. Строишь себе какой-то нереальный образ человека, думая, что он тот самый. Тебе это ничего не напоминает? Так нелепо, что в Сиэтле я встретила именно тебя. Но эта ситуация случилась, кажется, так давно, что нет смысла ворошить ее снова, хотя она и стала этим переломным и связывающим моментом. Я не знаю, что происходит сейчас. Мне так жаль, что я не могу на обычных словах объяснить, что чувствовала, когда обдолбанная, грязная и обессиленная плелась в гостиницу и просто видела там тебя. Мне становилось легче. Я словно получала бесплатное лечение, и, получается, практически использовала тебя, а теперь, как можно подумать, отвергаю, когда это стало ненужно. Но что мы можем еще сделать? Теперь, когда ты не сможешь заставить себя прийти, оправдываясь тем, что другу нужна помощь. Я же чувствую себя настолько влюбленной, что вряд ли смогу уделить внимание чему-то еще кроме объекта своего обожания. Я думаю, ты сам прекрасно понимал это, поэтому и поступил так, взбесившись из-за глупого прикола с деньгами. Они ведь были только поводом. Глупая традиция расходиться с помощью смертельной ссоры, но, видимо, по-другому будет тяжелее. Чем больше я погружаюсь в тебя, чем больше хочу узнать, тем больше страдает каждый из нас. Может, мы слишком серьезно относимся к этой дружбе? Может, и нет никакой дружбы или так она и выглядит на самом деле? Не хочется в это верить. Наверное, мы просто настолько глупые, что не умеем даже дружить. Сейчас мне немного страшно осознавать, что придется делать эти шаги "новой жизни" без тебя, зная, что никто не подстрахует, но когда-то начинать надо. Сейчас странно представить, как почти каждый вечер я не буду видеть знакомых стен той комнаты. Но подумай сам... Разве после того, как все встало на свои места, нам есть нужда снова искать что-то друг в друге? Я не хочу притворяться, чтобы играть в хорошие отношения без какого-либо смысла. Я не знаю, что еще сказать, я просто хочу, чтобы ты знал об этом. Сейчас я вспоминаю отдельные не так четко запомнившиеся эпизоды из этой осени вроде того похода в музыкальный магазин или множества разговоров об искусстве, каких-то вечных темах человеческого существования и прочем, пока я пыталась придумать годную басовую линию для очередной песни. Я вспоминаю это и теряюсь. Теряюсь во всем том, что получила от этого. Переизбыток или недостаток… В общем, это сущая чушь. Это все, что я могу сказать на данный момент, обрывая это подобие письма. Сложив вырванный листок в два раза, я убираю его в карман куртки, надеясь не забыть отнести его на почту по приезде в аэропорт. Выплеснув свои мысли на бумагу, я чувствую себя намного лучше, хотя это и не расставило все по своим местам. Единственное, что остается теперь делать, это отпустить все мысли о вещах, не имеющих никакого отношения к настоящему моменту. Довериться дороге и человеку, чья рука сейчас даже через сон сжимает мою.