Thank you for the venom

Это начинается в Германии – реки, храмы, солнце, «р», которую европейцы прокатывают на языке как лакомство, некрасивые девчонки за сценой и Майки в череде тёмных свитеров – кажется, немецкий говор действует на него по-особенному, Джерард уверен, стоит им пересечь границу, Майки снова вернётся к футболкам и олимпийкам. Им приходится задержаться в Берлине, Джерард круглыми сутками торчит в своём огромном люксе, он пробует все вина из мини-бара и даже просит у Фрэнка гитару – когда совсем невмоготу, ему нравится сыграть пару аккордов, пусть гитара Айеро и не похожа на его старую акустику с мягкими нейлоновыми струнами. Майки вытаскивает его на улицу на третий день – посмотри на себя, говорит он, выглядишь отвратительно, и залепляет ему шутливую пощечину, и запихивает в лифт, и Джерард полон необъятной, огромной благодарности – на языке горчит приторный вкус Гау-Одернхаймер, Майки пахнет дорогой туалетной водой и бумагой, фонтан у отеля свежо окропляет мириадами капелек, похожих на пыль, и Джерард внезапно оживает, сбрасывая с себя сонную тишину номера. Они стоят на мосту над Шпре, когда солнце скатывается к горизонту, нависает тревожно, алеет, а воздух тяжело пахнет липами, и глаза Майки по-особенному отдают рыжиной – Джерард смотрит на его вздёрнутый нос и острые скулы, бледные плечи в широком вороте кофты и волосы, упавшие на шею, и понимает, что пропал. Джерард, наверно, отравлен – иначе как он может объяснить, что провожает взглядом округлые бёдра и выступающие позвонки на шее, его опаляет, топчет нежностью, когда Майки с утра натягивает рукава на ладони, поправляет волосы и раз за разом проводит кисточкой корректора под глазами – почти как тогда, в Германии, когда в глазах Майки пылало солнце и тёплый воздух окутывал их, как эфир. Дело в вине, думает Джерард, сталкиваясь с ним почти лицом к лицу в дверях своего дома – красное сухое, Бекер Ландграф, это никогда не заканчивалось хорошо, яд бурлит в крови, когда они неловко разминаются, сталкиваясь плечами. Дело в вине, говорит он себе, во время очередного перерыва в туре очищая винный погреб под лестницей – он составляет бутылки в коробку, бок к боку, и набивает мятой бумагой пространства между стеклом. Он любит немецкие вина, но вряд когда-то снова осмелится выпить немного Августа Кесселера, или поставить за ужином на стол Цирайзен Блауэр по тридцать евро за бутылку – ведь одно такое уже отравило его. Майки странно смотрит на него, когда он сгружает на заднее сиденье его машины ящик отличной выпивки, и молча хлопает по плечу – его глаза такие же яркие, Джерард обожает этот оттенок зелёного и брызги ржавчины вокруг зрачка, и от его рук мягко пахнет мелом; Майки – вкуснейшее из белил, синие вены на его руках выглядят как деликатес, и Джерард торопливо сдёргивает свою руку с его спины и дышит запахом свернувшейся от жары листвы, чтобы унять это непонятное, острое чувство обожания. - Пошли в дом, - говорит он как можно обычней, но голос хрипит – Майки сощуривается и кивает, и что-то есть в его взгляде. Джерард отчаянно старается не понимать. Дышать было нечем, думает Джерард, когда не помогает – он промывает себя Блю Лейблом и водкой и требует убирать весь пино-нуар из своего номера при каждом заселении, и это бесполезно. Он знает, в чём дело – жарко было, от разогретой воды злополучной реки под ними жар валил как от костра, парки томно дышали липовым цветом – воздух вяз в лёгких, вставал комом в горле, наверное, что-то перемкнуло в мозгу, – а Майки смотрит так, что колкий ток бежит по позвоночнику, Джерард с ним как на электрическом стуле, как перманентно пьяный. С того дня прошла вечность или чуть меньше трёх месяцев, и Джерард знает, что больше так нельзя – Майки кладёт руку ему на плечо, и Джерард хочет перебирать языком его пальцы, Майки закидывает голову, смеясь, и Джерард почти чувствует вкус его кожи и как дёргается кадык под большим пальцем; он не уверен, но, наверное, Майки всхлипывает, когда ему хорошо, и дышит запалено, и даже думать об этом слишком. - Ты в порядке? – спрашивает Майки в Стокгольме, когда на улицах тепло и сыро и, кажется, даже мрамор разбухает от дождя. - Да, - говорит Джерард, заводя назад плечи, чтобы возвышаться над ним – Майки выше всего на полтора дюйма, но сегодня Джерард в кроссовках на огромной подошве, которые были модными лет тридцать назад, и они почти наравне, и это ощущение превосходства странно пьянит – лучше, чем любое вино. Майки смотрит на него чуть исподлобья, мятый, сонный, с мокрых волос под капюшоном капает и глаза злые – и Джерарда прошивает возбуждением, и, как странно, он не отшатывается от него; почему-то это почти не страшно, ему словно легче, когда он может дышать запахом Майки. - Ты, - говорит Майки таким голосом, будто стыдится своих слов, - ты шарахаешься от меня. Джерард неопределённо пожимает плечами, а капли скатываются по шее Майки, ныряют за ворот олимпийки – и там, наверное, мягко очерчивают ключицы, срываются вниз, мажут по ореолу соска и тают от жара, – думать об этом странно интимно, и температура будто враз подскакивает. Майки растрёпанный, наверняка холодный от дождя, прячет озябшие руки в карманах – Джерард хочет взять его за запястье и целовать костяшки, пока не заболят губы; и он уже тянется к нему, но просто касается пальцами полоски кожи между рукавом и карманом и отстраняется. - Просто устал, - пытается соврать он, и глаза Майки опасно темнеют, - ты знаешь, как я не люблю постоянные перелёты. Он виновато улыбается, и лицо Майки смягчается – разглаживается складка между бровей, плечи расслабляются, Джерард внутренне ликует, смотря на размыкающиеся губы; а нижняя растрескалась, и в груди плещется, теплится нежность, пронзительная, как выдержанное ассиртико. - Да, - говорит Майки потерянно, - да, извини. Он уходит, отказавшись выпить – к лучшему, думает Джерард, силясь не улыбаться. Так странно, это оказывается приятно, – Джерард, конечно, хочет безраздельно владеть им, хочет будить его по утрам и заставлять просить, заставлять умолять – но он видит его улыбку в Осло, и спит в его номере в Софии, и любить его волшебно. Джерарду кажется, что кто-то влил в него живительного эликсира – середина тура, в расписании ещё пол-Европы, в половине стран пьют водку и бренди, а если вино, то такое, что цена упирается в небеса; а у Джерарда с собой только одна карта, и счета на ней незавидные, всего-то несколько нулей, но этого вполне хватит на сербский пшеничный виски – Джерард слышал, у него жёсткий вкус, и пьянеешь с полбутылки, это куда лучше, чем цедить литрами Бодегас Каро, который и для детей похож на виноградный сок. В Сараево он заходит в винный магазин и ведёт ладонью вдоль полок, ладонь замирает на Апсны – он слышал, абхазское вино по-особенному сладкое; он слышал, Абхазия – райская земля, и вина там божественный нектар, прохладные, как дождь, томные, как жаркие ночи в горах, непохожие ни на резкий вкус немецкого зинфандель, ни на приторный французский гаме. Он отдёргивает руку, представляя, как катает по коже Майки языком алый сок, как пьёт с его рук, как они пачкают простыни, обливаясь вином, будто водой; и он будто чувствует, как солонит улыбка Майки, а консультант с раскосыми глазами мягко трогает его плечо и что-то спрашивает на незнакомом языке. - Да, - невпопад отвечает он, смаргивая видение, - мне нужно купажное розовое десятилетней выдержки. Фрэнк смотрит на него большими глазами и благодарно кивает, когда Джерард вталкивает ему в ладонь бутылку Радеда. - Что это? – спрашивает он, теребя чётки на горлышке. - Чётки, - пожимает Джерард плечами, - монашеское вино, я слышал, от него пьянеешь по-особенному. Фрэнк явно не похож на монаха, у него грязный рот и вообще странные понятия о приличиях; но он, не стыдясь, раскупоривает бутылку прямо в гримёрной, ухмыляясь, на неё сразу слетаются ребята из команды, Майки подносит бокал к губам, его рот окрашивается яростным алым, и Джерард торопливо уходит в туалет и умывает лицо холодной водой. Чётки на бутылке ненавязчиво пахли распаренными, жаркими виноградниками, крест обжег ему ладонь, когда он случайно сжал горлышко – и Джерард уверен, вино, которое пьют отшельники в кавказских горах, не станет его антидотом. Он оставляет за иллюминаторами самолётов Варшаву с белыми от осеннего снега костёлами и Киев, где им в гримёрную принесли горилки, а в Петербурге покупает Абрау-Дюрсо – как странно, полки в винных ломятся от шампанского, и в России водка не ударяет в голову так, как в Америке, и они с Майки, закутываясь в воротники от раннего холода, фотографируются у Эрмитажа, и Джерард пьянеет от его смеха скорее, чем от выдержанного Вайнгут Келлер. Он совсем теряет голову в Токио, где хорошего вина нет даже на понюхать – а он не пьёт его с Берлина, где мост под ногами раскалялся от солнца и Шпре пахла стоялой речной водой, глотка скучает по яркому огненному вкусу, а растрескавшиеся губы от бурбона щиплет совсем понарошку, и он просто ест виноград, закрывшись в своём номере от писклявых фанаток с дурными хвостиками. Майки находит его в коридоре – Джерард выходит спросить, почему чёртов кофе никак не принесут, и налетает на него у лифта, и торопливо хватает руками за плечи, чтобы не опрокинуть. - Не злись, - говорит Майки, едва посмотрев на его лицо, - и привет, кстати. Джерард смотрит на его губы и почти не может сдержаться, яд растёкся до капилляров, впитался в ткани, его не вымыть холодным душем и дождями, и ладони на плечах Майки жжёт, будто он раскалился под солнцем. - Отвратительный отель, - выплёвывает он вместо всего, что колется на языке как сладкое Абадья Ритуэрта, - но персонал здесь хуже всего. Майки смотрит на него с лукавинкой, его глаза сияют от света, и Джерард не знает, проходит несколько мгновений или часы, – он тянется к нему и чувствует запах бумаги и кофе, и он упрямо уверен и непозволительно, вопиюще лёгок; но плечи Майки напрягаются под его руками, и глаза вспыхивают головокружительной, гневной зеленью, и Джерард отступает на шаг, дрожащими пальцами ероша его волосы. - Я нашел у себя бутылку Джакомо Контерно, - говорит Майки, отводя глаза, - может, выпьешь со мной? Джерард бежит от него так быстро, как может. В Греции ксиномавро и агиоргитико льются рекой, а Джерард скромно пристраивается в углу с полупустым кофейником – в Афинах праздник, им в гримёрную принесли целый ящик вина. Джерард только быстро пробежался ладонями по этикеткам: Ассиртико Никтери, Ятир Форест 2001-го, Вилла Вольф – таинственные, сумрачные на вкус, бархатные вина, от глянцевых бликов на стеклянных боках заломило в языке, и Джерард торопливо ушёл в коридор покурить. Майки пьёт из горла, собирая языком капли с губ после каждого глотка, поправляет волосы, падающие на лицо, его кадык двигается почти призывно, – Джерард смотрит, боясь отвести взгляд, как задирающаяся футболка открывает ныряющие под пояс штанов выемки бедренных костей – их хочется накрыть губами непозволительно остро, и он просто жадно ловит глазами жалкие крохи его великолепия, и, кажется, становится всё счастливей с каждой секундой. В самолёте на Италию Майки падает на соседнее кресло и сползает ему на плечо, слабо хватается ладонями за предплечья, вдавливает острый подбородок в кости до боли. - Израиль, - говорит он тем самым глубоким низким голосом, которым выражает своё недовольство, и Джерард едва давит в себе желание поймать его в свои руки и расцеловать его бледное лицо до румянца. - Ты антисемит? – мягко усмехается он, устраиваясь поудобнее, и Майки опускает голову ему на плечо – выжженные краской волосы легко ложатся на толстовку, Джерард бы прихватывал их губами, впитывая тёплый, терпкий вкус; а в Стокгольме Майки был мокрым от дождя, и на секунду Джерард мятежно представляет – каково это, пить дождь с его волос, запутываясь, забываясь в его ненавязчивой, кипящей магии? - Нет, - говорит Майки, подтыкая плед ему под бок, - нет, но Ятир или как это читается – помнишь, мы пили в Афинах, – это хуже бензина, я до сих пор не могу отойти. Нет, думает Джерард, ты не прав, – Израиль, страна веры, сам бог проливает там дожди на жаркие виноградники, и вкус у израильского вина честный и горький, ему веришь, и сладкий дурман не отпускает несколько дней; я бы научил тебя ценить это, думает Джерард. В Риме Майки похмельно вульгарен, Джерард теряет его на площадях среди статуй, – и Майки язвит, натягивая капюшон на лоб, прячет взгляд за тёмными стёклами очков, у него двухдневная щетина на подбородке и скулы оттенены по-особенному, и он так невыносимо хорош, что у Джерарда дрожат руки. Они фотографируются на фронталку у фонтана, окроплённые брызгами, будто дождём, воздух течёт между ними горячими струями, и дышать нечем; как в Берлине, думает Джерард, только солнце в зените и вместо Шпре, отдающей болотом, свежий запах распылённой, растворяющейся в воздухе фонтанной воды. Майки кладёт голову ему на плечо, – Джерард ощущает мимолётное прикосновение кожи к коже, ненавязчивую щекотку волос и запах шампуня, Майки горячий, как печка, раскалённый, разморенный Италией, и Джерард чувствует, как гулко стучит кровь в висках. - Ты заболел, - говорит Майки, когда Джерард засовывает телефон в карман, и, мягко опустив ладони на плечи, касается губами лба, и Джерард почти тянется за ним, но капли прохладной пылью оседают на лице, приводя в чувство, и он просто запихивает руки в карманы. - Пошли, - Майки тянет его за собой сквозь людей, - ты красный и горячий. Не хочу, чтобы ты хрипел на концертах. Он держит Джерарда за запястье, его рука еле тёплая, будто нет беспощадного римского солнца над головами, и в голосе есть что-то – это похоже на заботливую, тихую нежность, и Джерард испаряется, неконтролируемо взлетает, парит под самым итальянским небом, обжигаясь. Смотри, Исоле э Олена, Руфино Кианти, говорит Майки в номере, прижимая к его груди пару бутылок, найди бокал, ляг куда-нибудь и постарайся заснуть, и спихивает его на огромную кровать, отцепив от своего плеча. Джерард молча стаскивает олимпийку и рубашку, ослабляет ремень на джинсах и раскидывается морской звездой среди горы подушек, – и, будь он проклят, чёртова кровать пахнет Майки, наполнилась, пропиталась им за одну-единственную ночь, и вон там, на краю, валяется его куртка, может, мягкая кожа ещё пахнет дождями и польским снегом. - Давай, - говорит Майки, вкладывая ему в ладонь стакан с вином, - ты любишь санджовезе, не пытайся отрицать. И не думаю, что у тебя есть выбор, из немецкого здесь только кетчуп. Он валится на кровать рядом, обрушивается тяжело, вздыхает натужно, будто смертельно устал, и Джерарда окутывает, опутывает его теплом, – он только поворачивает голову в его сторону, чтобы сказать что-нибудь, и будто толща воды смыкается над ним, размывая звуки; и он только проводит ладонью по лицу, чтобы вновь дышать. Майки пьёт вино из обычного бокала, приподнявшись на локте, и его глаза безобразно, невероятно красивы, и губы алеют вызывающе, – их линия как реквием Моцарта, взлетает и обрушивается, обманчиво мягкая, пылающая от вина, как вдохнуть полную грудь невесомости; прекрати, думает Джерард, отбирая у него бокал, и проваливается в сон. Ла Спинетта, отчаянно думает он во Франции, – плечо Майки жжёт даже сквозь куртку, её тёплая кожа настойчиво, опьяняюще пахнет туалетной водой и вином, хорошим выдержанным вином. Майки делает пару снимков и шагает вперёд, унося запах с собой – но Джерард чувствует, как сладко становится в глотке. Эйфелева башня, что может быть глупей – Джерард сразу сказал, ещё в самолёте, когда сзади шумели Фрэнк и Рэй, а Майки возился на соседнем сиденье, заворачиваясь в плед словно в кокон; он так и сказал, и Майки глянул на него из-под свесившейся на лоб чёлки как на чумного, и он был абсолютно, бесконечно невозможен – с кругами под глазами, замотанный в плед до носа, прекрасный даже в самолётё на Париж в три часа ночи по Лос-Анджелесу. Франция купается в солнце и винах, – они отыгрывают концерт день назад и через час уже расходятся по номерам, и Джерард вертит в руках бутылку Шато де Бокастель; и, видит Бог, он несчастен, но Майки спит в его номере, подбив по себя подушки и прикрыв голые плечи его толстовкой, и Париж на самом деле не так плох, как кажется. Париж прекрасен, думает он на следующий день – Эйфелева башня, круассаны в кафешках, кофе, в котором сахара больше чем воды, это так отвратительно по-французски, что раздражает; но Майки светится счастьем в отельных лифтах, и его глаза лучатся, переливаются елово-зелёным, когда он пьёт Санта Рита в ресторане на предпоследнем этаже. Он немного пьян, когда они спускаются – а может, и нет, но его глаза блестят лукаво и будто желтеют, наливаясь диким, нечеловеческим, – и как бы то ни было, Джерард ловит его в объятья, сжимая руки бесконтрольно сильно, умирая и воскресая тысячи, миллионы раз в каждую следующую секунду. Когда-то он думал, это прекратится, – но Майки смеётся так, как может только он, низким удовлетворённым смехом, и говорит: - Я люблю тебя, - и Джерард падает к его ногам, будто в бескрайнее, бесконечное пространство. Лондон странно туманен, будто специально для них хранил дожди – Джерард бесконечно пьян своей любовью, а Майки будто ещё больше вытянулся, и носит как специально всё зауженное – джинсы стягивают бёдра, футболки обрисовывают лопатки, Джерард не может оставаться трезвым рядом с ним. Майки сучится, когда Джерард не поднимается прошвырнуться в семь утра по американскому времени – он честно устал, в горле будто наждаком натёрли, и как было бы хорошо, если бы Майки свалился рядом с ним, подлез под руку и уснул, колко ткнувшись губами в плечо, прямо в одежде, царапаясь дневной щетиной – но Майки гордо хмыкает и, опустив одеяло обратно ему на лицо, упархивает с Фрэнком, и Джерард разрывается, кипит от неуместной ревности. Но в Британии хорошо хотя бы потому, что говорят на знакомом языке, и нет змеиных шипящих, как в русском, или обманчиво томных согласных, как в немецком; и то, что Рэй может сходить за выпивкой без переводчика и разговорника, делает даже самые поганые местечки и слюнявый британский акцент замечательными. - Ле Виньерос д'Эстезарге? – спрашивает Рэй, перебросив охапку кудрявых волос с одного плеча на другое, и Джерард качает головой. - Возьми Джонни Уокера, - говорит он, игнорируя его сочувствующий взгляд. Майки звонит вечером – голос у него усталый, но довольный, с бархатной хрипотцой, будто он пьян, похожий на дорогой финский сыр. - Тридцать два фото, полсотни автографов, - говорит он, и Джерард представляет как скупо он улыбается, едва приподнимая самые уголки губ, - но вообще, я не люблю Лондон, и если тебе скучно, можешь подняться ко мне, посмотрим вместе «Шерлока» или ещё какую-нибудь британскую лабуду. Джерард думает, может, кажется – но в его голосе действительно что-то есть, тёплое, как нью-йоркский январь, и он молча зажимает бутылку Арвай Яноса между локтем и боком, переполняясь этим чувством – ярким, как крепкий кофе, колким, как весенний снег. Майки втягивает его в номер за футболку, смотря из-под ресниц – это венгерский токай, говорит Джерард, вкладывая бутылку ему в ладонь, десятилетней выдержки, я искал специально для тебя, и Майки пахнет свежей почтовой бумагой по доллару за десять листов, – Майки пахнет ленивым утром в постели, хрусткой простынью и мелом, и Джерард просто опускает руки – от него невозможно, невозможно отказаться. - У меня ещё есть Джакомо Контерно, - говорит Майки, скинув с постели охапки шёлка и накидав подушек на ковёр, - урожая двадцать шестого года, я знаю, ты любишь немецкие машины и вина, но я просто увидел и подумал, почему бы не купить. Он растягивается на ковре с довольным усталым вздохом, приглаживает ладонью волосы, задирает футболку на животе – он бледный, словно платина, мышцы ныряют за пояс джинс, будто откосы шельфов в море, Джерард пьян от жары в номере, как от жаркого итальянского солнца; и как хорошо, думает он, было бы распять его на ковре собой, впиваться губами в скачущий вверх-вниз кадык раз за разом и делиться вином, сталкиваясь языками. Майки бесстыден и бесстрашен – он не признаёт никаких фобий, с его умением прятать эмоции, и не умеет лгать, он безаппеляционно честен и очаровывает людей, не прикладывая к этому усилий, – Джерард смотрит на разворот его плеч и пьянеет, быстрее, чем от водки, чем от виски с джином. Это невозможно физически – он пьян круглосуточно, он держит его бёдра до синяков во сне и целует скулы в фантазиях – и, может, он умер ещё в Германии, выпив дешёвого вина, но мёртвые не бывают настолько счастливыми. Ему невероятно сопротивляться – Джерард хватает его за запястье, ласкает костяшки, соскальзывая губами от жадности, пробует языком пальцы и венки на внутренних сторонах предплечий – кожа Майки на вкус как самый дорогой темпранильо, как весенний ветер, солёный от домов и дорог, и Джерард вплавляется ртом в его руки, снова и снова сходя с ума. Боже, благослови Британию, думает Джерард, сходя в Дублине по трапу – сзади плетётся Майки, он замер на целую ночь в его руках, зацелованный до всхлипов, с бесцветными волосами на лице, его ресницы кололи Джерарду губы, будто вершины морских скал, и Джерард просто позволил себе уйти под воду его бесконечного, бездонного моря навсегда. Ирландия движется, вихрится от толп рыжеволосых девушек, танцующих ривердэнс, солнечный зайчик Фрэнк раздражительно огрызается на любое обращение и трёт круги под глазами – они всего лишь выпили немного виски в Шотландии, а может, чуть больше, чем немного, но он был крепче, чем они ожидали – и, как бы то ни было, без трескотни Айеро непривычно, но Майки идёт рядом, иногда нарочно задевая его пальцы горячей ладонью, и, может, Эдинбург чуть лучше, чем кажется. Эдинбург на самом деле не так уж плох – у Рэя с собой кола, девчонки просят автографы, обворожительно стесняясь, Майки улыбается, внезапно перестав быть овощем, и прячет глаза, ловя блики стёклами авиаторов, его губы глянцевеют, притягивают взгляд, края рта темные от маленьких ранок и голос хрипит – о, Джерард знает, почему, и в его груди плещется шираз. В Нью-Йорке Майки потягивается до хруста, едва сойдя с самолёта, закидывает ремень сумки на плечо и берёт Джерарда под руку – он тёплый даже сквозь куртку, курсирует через толпы людей с потрясающе-усталым лицом, будто не спал сутки, и Джерард не может удержаться – ненавязчиво кладёт ладонь ему на поясницу, туда, где чуть выше копчика от его губ остались следы, и улыбается так, что сводит скулы. Надо заехать в Нью-Джерси, думает Джерард в лифте отеля, ткнувшись Майки губами в шею – после концерта, как странно, ему совсем не хочется привалиться к чему-нибудь и подремать, и острые шейные позвонки солонят на языке, а Майки тает, как мороженое на солнце, как воск от огня. - Мне хорошо с тобой, - честно говорит ему Джерард в номере, лбом касаясь бедра, - мне так хорошо с тобой, ты даже не можешь знать, насколько. Майки гладит дрожащей ладонью его волосы, будто утешая – он сошёл со страниц журналов, перемешав в себе холод Норвегии и жару Афин, навсегда одетый в бледность и острые углы, его взгляд тёмно-зелёный, как весна, с мазками жёлтого вокруг зрачка, и Джерард целует его руки, переполняясь обожанием. Он проливает Барбарессо Вурсе на него минутами спустя – алые капли тяжело разбиваются о кожу, как дождь о стекло, Майки весь в созвездиях винных брызг, и Джерард пьёт вино с его живота, соскальзывая ртом на бока, мышцы сладко напрягаются, каменеют под его ртом; он ныряет языком в выемки бедренных костей, щедро плеснув на них полбутылки, и словно не может насытиться – в нём кипит лава, он безудержный, жаркий Везувий, и подчиняется он только одному богу. Они попадают в Нью-Джерси только через неделю, когда тур закончен и становится по-зимнему прохладно – это больше похоже на весну, улицы мокрые от растаявшего снега и пахнут асфальтом, а Майки курит, и дым с его губ на вкус как мятная жвачка с табаком. - Не люблю Мальборо, - говорит он, роняя пепел в салат, - попробуй курить что-нибудь полегче. Моим лёгким уже нехорошо. - Хочешь что-нибудь полегче – сбегай сам, - беззлобно огрызается Джерард, любовно подавая ему пепельницу – Майки отобрал у него пачку красных Мальборо ещё в отеле, когда они топтались на ресепшене, и накурил в номере, самовлюблённо усевшись на письменный стол, насыпал на ковёр пепла, – иногда он действительно невыносим. Джерард оглаживает взглядом ключицы, похожие на быстрый росчерк кисти на бумаге, и ему достаточно просто вспомнить – он чувствует горький привкус барбариса во рту и как сокращались мышцы под его ртом. Он жаден круглосуточно, ревнив до истерик, – но Майки ещё хуже, его жадный рот и лукавые глаза лучшее тому подтверждение. Они возвращаются в отель только под утро, когда в городе становится совсем холодно – до Рождества месяц или чуть меньше, за ночь на деревьях намерзает иней, а через неделю начнутся снега, и как жалко, что они не могут спрятаться здесь навсегда. Джерард выходит из душа вновь дружелюбным парнем, толерантным к местным каналам и организациям по защите прав женщин. Майки валяется на кровати, бездумно щёлкая каналы, одеяло сползло с его спины, и Джерард прослеживает взглядом долгую литую линию поясницы и сошедшиеся лопатки, и от чувства, переполняющего грудь, ему колет, жжёт губы. Они вылетают обратно через пять дней, когда щетина над губами Майки превращается в усики и краска начинает сходить с волос – его написали Верди и Вебер, как лучшую свою оперу, его симфония легла на бумагу как жидкая карамель, как горячее вино; и засосы на его пояснице медленно выцветают, но вечером, изваляв по огромному ковру в гостиной своего дома, Джерард заставляет его задыхаться, и даже если Майки не помечен, он принадлежит ему. Они пьют Ваенни Наусса утром, поставив бокалы на перила балкона, песок на побережье отдаёт рыжиной от светлеющего горизонта – Майки завернут в алый шёлк, как бриллиантовая корона или дорогое вино, – и Джерард как никогда ясно понимает: от него нет противоядий и нет лекарств, Майки – неизлечимый рак последней стадии, опаснейший синдром, сильнейшая зависимость, самый страшный, самый сладкий грех. - Здесь хорошо, - говорит Майки, не отрывая глаз от подкатывающего к берегу прибоя. - Хорошо, - соглашается Джерард, зарываясь лбом в складки халата между его лопаток.