СДОХНИТЕ УЖЕ ВСЕ!

POV Гарри       Наверно, так и сходят с ума, тихо и в одиночестве. Всё происходит незаметно и слишком быстро, хотя и длится это уже несколько лет. Просто дни, которые тянутся сами по себе, очередная единица к моей совокупной цифре — ненормален. Сидеть изо дня в день и слушать чёртово радио маглов, слушать и пытаться угадать, имеет ли очередное разрушение здания к деяниям пожирателей. Гадать, почему мне не пишут Рон с Гермионой, считать дни до отъезда, с трудом представляя какое сегодня число, слушать уханье несчастной совы, отдавать ей последний хлеб и валиться в обморок самому от духоты и голода, от невозможности хоть что-то сделать.       Ожидание — есть самая страшная кара. И я подвержен ей каждые летние каникулы. Но ни одни из них не были такими тяжёлыми, как эти. Даже тогда, когда я не подозревал о существовании мира магии. Дурсли не издеваются надо мной больше обычного. Но меня настолько раздражают они, что я постоянно нарываюсь. Я почти жалею о тех днях, когда дядя Вернон мог наказать меня не только прозябанием в чулане, но и ремнём. Боль меня бы отрезвила. Но нет, не стоит и надеяться, Сириус припугнул их. Сириус. Я и забыл о нём. Так удачно забыл и снова он, чёртов Сириус, с его улыбкой, его заботой и печальными глазами: прости, Гарри, не сейчас, Гарри, потом, Гарри. Вечный этот тон забитого и жалкого. Ремус такой же, только ещё больше забитый. Мне плохо от того, что Сириуса нет, ужасно плохо, я думал, что нашёл хотя бы одного человека, которому небезразличен, но и его больше нет. Никого нет, Гарри. Только ты и эти четыре старые стенки с пауками. Если бы Сириус не пошёл в министерство, если бы я занимался окклюменцией, если бы, если бы. Сколько их уже было. Если бы его не обвинили, он мог бы заботиться обо мне, я вырос бы с Сириусом и… И всё бы было по-другому? Брось Гарри, не было бы. Вполне очевидно, зачем тебя запихнули в чёртов чулан, чтобы ты не вырос слишком счастливым, иначе послал бы Дамблдора с его пророчеством куда подальше, иначе бы не стал бы пытаться спасти философский камень, не стал бы спускаться в тайную комнату, не пошёл бы в министерство, и Сириус бы не умер… Сколько всего «не», а всё потому, что ты вырос в чулане, в котором из тебя сделали… Кого? Кого из меня сделали здесь? Неуверенного, забитого, тупоголового, с комплексом героя мальчишку, готового броситься навстречу опасности и в очередной раз почти умереть. Так Снейп всегда говорит. По сути он прав. Слава не испортила меня, нет, но получив её так сразу после голодного одинокого детства, я принялся всем доказывать, что не зря ношу имя мальчика, который выжил, я не мог разочаровать всех тех, кто так любил меня, людей, которых я в глаза никогда не видел. Зачем мне вообще жертвовать собой? Ради них? А что они мне дали? Кроме лживых статеек, кроме обвинения во вранье, травле, издевательствах, насмешках? О, ну конечно, были и воздыхатели, слащавые ублюдки, желающие сфоткаться со знаменитостью. Все они просто лицемерные гнусные сволочи.       Воздуха становится очень мало, от этого дышать хочется сильнее и чаще. Вокруг темнота, глаза различают только щель под дверью. Оттуда тянет еле заметным сквознячком. Всё-таки интересно, какое сегодня число? Может, я отсидел уже своё? А может, я тут сижу всю жизнь, а всё остальное придумал. Может, моя жизнь — четыре чёрные стены и больше ничего.       — Надеюсь, ты там одумался? — недовольный голос тётки. Жаль, это она. Я хотел напасть на Вернона, он бы смог дать свой фирменный отпор, или Дадли, его жирная, не лишённая мускулов туша отлично справляется с моими внутренними терзаниями. Когда тебе плохо и гематома только приобретает свой насыщенно фиолетовый оттенок, некогда раздумывать о том, что внутри тебя помойка и гниль. Хорошо бы…       — Да, тётя, — голос хриплый, — я одумался, — последнее получается с усмешкой. За дверью слышно шарканье, а потом всё смолкает. Боится меня выпускать? Правильно делает, я сейчас не в том состоянии, чтобы думать о её чувствах или о правилах поведения в святая святых дома Дурсль, с их очаровательным газоном, аккуратненьким беленьким домиком, новеньким джипом и ёбанными розовыми гардинами, которые моя тётушка выбирала ёбанную неделю и ещё потом следующую трещала об этом. Мне всё равно, потому что им всё равно. Потому что у неё помимо её гардин нет никаких проблем, потому что, не смотря на то, что она ужасная, мерзкая, страшная карга, жизнь у неё сложилась. Она счастлива. А за что Петунье Дурсль её счастье? Почему она может не знать о Волдеморте, почему она может жить в своём уютном мирке, а я нет?! Чем она лучше меня?       — Ты это брось, — осторожный голос, боится. Не думал, что доживу до такого, — я позову Вернона.       — Зовите, тётя, я рад буду повидаться со своим любимым дядей, — выходит глумливо. Она не отвечает, потом я слышу шаги и тихий шёпот. Надо же, а раньше они не утруждали себя понижать голос, когда говорили обо мне, я был просто предметом мебели, чемодан без ручки, повод выместить раздражение. Тяжёлая поступь к чулану означает то, что хозяин дома решил-таки почтить мою скромную обитель своим присутствием.       — Нет, Вернон, вдруг он…       — Помолчи! — щелчок, дверь распахивается. Свет слепит меня. — Выходи.       — Срок вышел? — интересуюсь между прочим, тяжело поднимаясь на ноги. Затекли.       — Будешь умничать, ещё посидишь.       — Так может, мне не выходить? — вообще-то мне ужасно хотелось размяться, да и поесть, не говоря уже о естественных нуждах.       — В комнату, живо!       — Мне нужно в туалет, — не двигаюсь с места.       — Иди, — позволяет его величество.       — А конвоя не будет? Я не против и без. Просто непривычно как-то.       Лицо Дурсля постепенно наливается красным, как я это люблю. Животная ярость тупицы, ограниченного существа с кругом интересов, ушедших не дальше TV. Теперь я осознаю, насколько мои родственники тупы и уродливы, насколько жалки. Но у меня не осталось ни благородства, ни чувства самосохранения, чтобы заткнуться и не обращать на них внимания, как они не обращают на меня. Нет уж, я слишком устал, поэтому вымещу хоть какую-нибудь часть злости на них, тем более, что первые мои годы жизни эти люди превратили в ад. Я ненавижу их.       — Иди уже.       — Неужели не помните? Мальчишка, чего ты так долго? Мальчишка, не смей трогать полотенце! Мальчишка, не смей мыться в ванне! Мальчишка…       — Заткнись, гадёныш! — лицо краснее ещё на полтона.       — Да-да, и это тоже, заткнись, не задавай вопросов, не мельтеши перед глазами, знай своё место!       — Вернон, успокойся, — начала было тётя, но он её, кажется, не слышит, всё его внимание сосредоточено на мне. А ведь он уже седой совсем — запоздало подумалось мне. Я даже не заметил, как это произошло. Да и не так он и толст, как был раньше, наверно, возраст сказывается. Лицо только также краснеет.       — Ты, маленький ублюдок, смеешь тут…       — Хотите получить от моего уголовника-крёстного?       — Я тебе популярно объясню!       — Что? Мне казалось, вы уже всё объяснили, разве нет? Урод, ненормальный, псих. Страшно представить, как тяжело жить с таким. Тяжело, наверно, с соседями объясняться? Сочувствую. Ну, вы потерпите, вы же терпите психолога, когда он говорит, что у вашего Дадлика умственная отсталость, или когда Джейн, на которую вы возлагали столько надежд, вместо согласия пойти вместе с Дадличкой на свидание, одаривает его стойким матом и насмешками. Тяжело, наверно, было устоять за занавеской, не выбежать и не выдрать этой суке все её белёсые волосёнки? — перевожу взгляд на тётку. Но её реакцию я увидеть не успеваю, потому что я добился того, чего хотел. Только не от того, кого хотел, сзади на меня набрасывается туша, как я забыл, что Дадли может быть в кухне? В принципе, это не важно. Дадли бьёт как всегда, как в детстве, только сильнее. Больнее ли? Я не знаю, но увечий больше. Пытаюсь закрыть голову руками, Дурсль младший пинает ногами в живот.       — Дадли, прекрати! — слышу истеричный вопль Петуньи. Если он убьёт меня, его посадят за решётку. Губы расплываются в улыбке. Приятно сделать даже такую мелкую пакость напоследок. Но он не успевает довершить начатое, его оттаскивают. А я даже не успеваю потерять сознание. Дурсль тяжело дышит. Старший выглядит каким-то бледным.       — У тебя всегда хватало ума только на это. Впрочем, ничего удивительного, — хриплю я, — твой папаша такой же, — Дадли, что удивительно, задело это, хотя я всегда был уверен в том, что на родителей ему плевать. Но нет, он кидается на меня с кулаками.       — Дадли! — слышу я уже голос Вернона старшего. Он какой-то отчаянный и надрывный. Я вижу, как Дурсль старший оседает. Он совсем бледный. Петунья держит его за руку и кудахчет. Как драматично. Очередной приступ? Уже второй за лето.       Скорая приезжает минут через десять, но слишком поздно. Вернон Дурсль выглядит мёртвым, никак иначе. Он не выглядит ни как человек, прилёгший отдохнуть, ни как заснувший. Наверно, из-за того, что его лицо сначала потеряло все краски, а потом и вовсе приобрело лиловый оттенок. Его глаза чуть прикрыты, они будто следят за всеми теми, кто занят им. А особенно они смотрят на меня. Страшно ли мне? Да. Мне не было страшно, когда умер Седрик, потому что мне было ужасно жаль его. Но вот тело дяди Вернона, эта бесформенная туша куска мяса, когда-то бывшая самым моим главным кошмаром, сейчас лежащая и посматривающая на меня из-под припущенных век, кажется жуткой. Ведь это я виноват. Очередная смерть на твоей совести, Гарри. Правда, в этот раз можно констатировать почти со стопроцентной уверенностью, что здесь не непредумышленное, как было с Квиреллом, Седриком, Сириусом… Здесь, что называется, по неосторожности. Ведь добиться я хотел не его смерти, а его ярости. Сгорел дядя Вернон.       Всё то время, пока мы дожидаемся катафалк, тётя и Дадли сидят на диване в гостиной. Тётка как-то странно покачивается взад-вперёд, а Дадли молча смотрит на мать. Он, кажется, разом повзрослел на несколько лет. В доме стоит тишина, не нарушаемая ничем. Я сижу у двери чулана на полу.       Интересно, посадят ли меня? И вообще, как судят мага за убийство магла? Маги позволяют маглам вершить суд или сами сажают убийцу в Азкабан? В любом случае мне не хочется ни в одно из учреждений. С другой стороны, умер он сам, я его даже не касался. А то, что он такой чувствительный, я не виноват. Да и Дамблдор не позволит своему герою сойти со сцены. Как же он без избранного. А вот после войны он бы засадил меня. Он бы первый подумал, что я представляю угрозу.       Запоздало закрадывается мысль о том, что теперь меня тётка на порог не пустит. Где я буду жить теперь? В доме Сириуса? Ещё пару месяцев назад я, пожалуй, радовался этому, но сейчас, когда его нет. А орден Феникса также там собирается. Это злит меня ещё больше. Они пользовались добротой Сириуса после того, как тот был ложно обвинён и посажен в Азкабан, а эти так называемые друзья — орден, они ведь не помогли ему. Что стоило применить к Сириусу веритасерум? Что стоило директору вступиться за Сириуса? Он даже за Снейпа вступился, хотя тот самый настоящий пожиратель. Да что там, Каркарова помиловали, он стал директором Дурмстранга, хотя доказанный пожиратель. Так почему, мать вашу, этот ёбанный орден феникса, эти предатели, собираются там?! ПОЧЕМУ?! Почему этот Дамблдор? Почему ему вообще все верят? Что в нём такого, что я когда-то сам поверил ему, что до сих пор иногда думаю, что он светило всего моего мира? Что он сделал? Он засунул меня сюда, это я по его милости сижу сейчас на полу и смотрю в глаза ублюдку, которого ненавижу, который ненавидит меня даже после смерти, смотрит из-под своих век и презирает. Сейчас я бы не стал его осуждать, в данный момент я заслуживаю ненависти и презрения. Внутри нет ничего, кроме злости.       Его завернули в пакет, я думал, что в них заворачивают только трупы после происшествий, чтобы не шокировать людей. Но нет, в него заворачивают всех. Конец жизни одинаков для всех, вас засовывают в полиэтилен, потом в холодильник, а после в ящик. И хотя маги живут намного дольше маглов, в конце их также ждёт ящик. Хотя, конечно, среди магов есть особо живучие, навроде Реддла.

***

      Тётя не выгнала меня, она вообще ничего мне не сказала. Дадли прячется в комнате. Вчера приехала сестра дяди Вернона — тётя Мардж — второй мой кошмар детства. Она выглядела злой. Когда я открыл дверь, первое, что она сделала, это схватила меня за майку и начала обвинять в убийстве её обожаемого брата. Я не был против, потому не сопротивлялся. Но тётя остановила её. Схватила за руку и кивнула мне на чемодан тёти Мардж. Потом они долго обсуждали что-то. Тётка больше меня не трогала. Ну и чёрт с ней.       Дядя Вернон выставлен напоказ в гостиной. Маглов собралось немного. В основном коллеги по работе и ещё какие-то дальние родственники. Эти похороны не выглядят трагичными. Конечно, тётка за несколько дней стала выглядеть плохо, её лошадиное лицо, кажется, ещё больше осунулось и высохло. Тётя Мардж выглядела также измученной. Но на лицах остальных присутствующих я не уловил никакой скорби. Дрянь-человек, одним словом. Умер, ну и чёрт с ним. Сколько умерло хороших людей, а Дурсля не жалко, совсем.       — Что теперь она собирается делать? Она не работает, а кредит за дом ещё не выплачен, — шёпот соседки из дома напротив.       — Вернон был довольно обеспеченным человеком, к тому же он наверняка застрахован.       — Надеюсь хорошо, ведь Дадли предстоит ещё пойти в колледж, на обучение всегда так много нужно денег, — Дадли в колледж, еле удерживаюсь, чтобы не заржать в голос. Этот тупица, который до сих пор считает с трудом. Нет, умственно отсталый останется со своей мамочкой до конца жизни. Он никогда не уйдёт от неё. Да он даже не женится, потому что с этим уродом противно рядом находиться. Я уже не говорю о его интеллекте, который отсутствует. Что-то должно быть в человеке, что бы привлекало. В Дадли нет ничего. Только сила и жестокость. Дурсль старший лежит и выглядит умиротворённым. Хорошо гримёры поработали, глаза теперь плотно закрыты. Красавец.       — Отойди отсюда, — слышу шипение сзади.       — Мне разве нельзя попрощаться с любимым дядей? — насмешливо тяну. Дадли бледный и уставший. А в глазах какая-то обречённость.       — Отойди.       — А, прости, ты всегда был жадным.       — Не смей на похоронах отца.       — Он твой отец, а не мой. И вообще, ты никогда не щадил моих чувств. Так с чего мне твои жалеть? — постепенно на тупом лице Дадли проступают оттенки злости. Как это удачно. Может, на похоронах старшего, перевозбудится и сдохнет младший? Замечаю, что на нас смотрят некоторые из присутствующих, кажется, я говорил слишком громко.       — Просто уйди отсюда, урод.       — Где твоя мамочка, Поттер?! — громко говорю я, теперь уже смотрят все. Аплодисменты мне. Дадли хватает меня за грудки. И шипит так, что мог бы позавидовать Снейп.       — Заткнись!       — Где твоя мамочка, Поттер?! Она умерла! Разве не так ты говорил, большой Ди?       — Да заткнись ты! — Дадли бьёт профессионально, наверно, как на своём этом боксе, или куда он там ходит? Скулу обжигает, потом снова живот, а ведь там уже расцвёло буйство фиолетового, а болит так, что я сознательно отказывался от еды. Наверно, он что-то повредил.       — Дадли! — завизжала Петунья, она, наверно, только это и умеет.       — Да, Дадли, давай. Покажи, как ты умеешь выбивать дурь из меня, — подгоняю я младшего, но договорить мне не дают, бьют снова в челюсть и по рёбрам. Красное марево боли отрезвляет меня, но только затем, чтобы я продолжил свой монолог, — этому ты у покойного лучше всего обучился, — гости смотрят. Никто и не собирался нас разнимать. Наверно, от того, что среди пришедших мужчин только двое, и им обоим перевалило за шестой десяток. — Петрификус Тоталус, — слышу я на грани потери сознания. Наверно, галлюцинация или помешательство на фоне боли. Потому что голос принадлежит Снейпу. А что Снейп может делать на похоронах дяди Вернона? На моих похоронах. В том, что на моих похоронах, я уже не сомневался. Больно уж очень. Надо быть психом, чтобы делать то, что делаю я. А ведь я очень боюсь боли.       — Поттер! — мутное тёмное пятно расплывается перед глазам. — Вы как?       — Мм, норм…я в поряд… ублюдок, — вдруг чётко произношу я, а потом чувствую невыносимую тошноту. Я сблёвываю желчь, больше нечего, ведь я не ел.       — Значит, в норме, — а у Снейпа своеобразное понятие о норме. Последнее, что я успеваю уловить, это его низкий, менторский голос, насквозь пронизанный злостью. Оказывается, в Снейпе есть кое-что приятное, это когда он плюётся своим ядом не в меня.

***

      Очнувшись в постели, я понимаю, что что-то не так. Определённо не так. Слишком мягко, слишком тепло и слишком хорошо. Пошевелившись, понимаю, что насчёт хорошо это я погорячился. Не хорошо, совсем не хорошо. Тело болит всё, но хуже всего мой живот. Как я пролежал, не ощущая этой боли? Он ноет, и иногда спазмы боли усиливаются. Чёртов Дадли. Не мог бить аккуратнее. Я же не груша. Так, мазохист неудавшийся. Открыв глаза и оглянувшись, понимаю, что я на Гриммаулд Плейс. В комнате, которую я делил в прошлом году с Роном, когда был жив Сириус. Мысли об этом ужасают. Значит, теперь они будут знать. Не думал, что смерть Дурсля привлечёт внимание так называемых наблюдателей. Миссис Фигг не в счёт, она была всегда довольно слабым утешением и защитой. Но неужели Дамблдор после истории с дементором приставил ко мне нормального наблюдателя?       Откинув одеяло и задрав футболку, осматриваю живот, так и есть, сплошной синяк. На тумбочке рядом лежат мои треснутые очки. Не догадались починить, тоже мне волшебники. Делать нечего, надеваю так, всё равно палочки нет. Встать получается не сразу, с трудом, облокачиваясь на всё, что попадалось под руку, я дошёл до двери. В коридоре тихо и никого не слышно. Наверно, все на собрании. Или Снейп меня сюда принёс, когда никого не было? Но потом слышится скрип двери и два голоса. Значит, всё-таки собрание.       — У меня есть дела поважнее, Альбус, чем возиться с подростком, склонным к самоубийству.       — Северус, перед Томом ты себя раскрыл. Тебе придётся самому некоторое время скрываться. А Гарри нужна…       — Вашему Гарри нужны мозги, директор, а не я, — что значит не он? Дамблдор что, решил меня сбагрить ему?       — У мальчика был тяжёлый год.       — А у кого не был?       — Понимаю, Северус, но больше некому.       — Что значит некому?! Уизли с радостью побудут его нянькой, вы слышали Молли Уизли, — только не они. Там будет Джинни с её вечными глазами голодной собаки и Рон, который постоянно будет докучать вопросами о шраме и о лете. А ведь он мне так и не написал. Ни одного письма. Друг. Такой же друг, как все остальные.       — Молли — добрая женщина, но ты ведь знаешь, у неё много забот со своими детьми, да и подвергать опасности Нору, — вот оно как. Я — опасность. Что ж, это верно. Забавно, как это директор боится подвергать опасности Уизли, а Снейпа спокойно. Чёрт, да о чём я вообще думаю? Меня хотят сплавить пожирателю! Ведь это только Дамблдор верит, что Снейп на нашей стороне. Но я-то не верю, я Дамблдору не верю, что уж говорить о сальноволосом мерзавце, который топчет моё самолюбие каждый урок вот уже пять лет! С другой стороны, будь он пожирателем, он мог спокойно забрать меня из дома Дурслей и доставить не в Орден Феникса, а к Волдеморту.       — Как вы себе представляете это, Альбус? Я до сих пор не обзавёлся даже нормальным домом, Тупик Прядильщиков вряд ли хорошее место для того, чтобы спрятать его!       — Об этом не беспокойся. Ты можешь остаться здесь, — Снейп пытался возмутиться, но Дамблдор остановил его жестом, — или, если ты так не хочешь оставаться в доме Сириуса, есть ещё один вариант. Но мне нужно время, чтобы изготовить портключ. В любом случае, Гарри сейчас не в том состоянии, чтобы трансгрессировать. Северус, я прошу тебя, будь с ним помягче, — как это мило со стороны директора. Отправил своих подневольных мальчиков на курорт отдохнуть, прямо-таки свадебное путешествие у нас намечается.       — Помягче?! Этот идиот провоцировал своих родственников. Я подозревал, что младший Поттер недалеко ушёл от своего папаши, но чтобы настолько! Как нужно было довести этого магла, чтобы у него случился сердечный приступ?! — значит, всё-таки они считают виноватым меня. Жаль, можно было бы сыграть жертву, навроде: жестокий мир, жестокие родственники, а я весь белый и пушистый.       — Северус, родственники Гарри, как бы тебе сказать, не были с ним добры и…       — Ах, не были добры?! Я так понимаю, к вашему золотому мальчику теперь подходить только с поклоном. Альбус, подумайте ещё раз, прошу. Я же его сам убью.       — Северус, я на тебя надеюсь, — всё, Гарри, тебя продали. Теперь между тобой и смертью ничего не стоит. Потому что жизнь подле Снейпа сродни хождению по канату без страховки. — Гарри, — директор смотрит на меня снизу вверх. Его лицо нахмурено, хотя улыбка также присутствует. Как всегда тёплая, отеческая. Ненавижу его и эту улыбку. Снейп также оборачивается и кривит губы, тут уже гамма чувств представлена. Впрочем, вижу я не важно.       — Поттер, вы зачем встали? — цедит он.       — А почему без поклона, профессор? — Снейп на секунду замирает. Дамблдор тоже.       — Отвратительная привычка подслушивать, Поттер, так и осталась при вас. Впрочем, я не удивлён, чего ещё ожидать от Поттера?       — Вы хотели сказать от сына Джеймса Поттера?       — Гарри, — начал было директор.       — Гарри, мой мальчик, извинись перед профессором Снейпом, он хочет тебе добра. Кажется так.       — Поттер!       — Да, профессор? Что-то ещё хотите сказать? — что он хотел сказать или не хотел, я не услышал, потому что меня скрутил сильный приступ острой боли. Я пошатнулся, но на ногах удержался. Оседая на пол, я увидел метнувшегося ко мне Снейпа.       — Действие обезболивающего закончилось, — констатировал он. — Идиот, ложитесь в постель! И не смейте больше вставать! — я с трудом, не без его помощи, поднялся, и мы двинулись к комнате. Когда я лёг, Снейп отмерил в стакан с водой пару капель зелья. — Пейте!       — Очередная отрава?       — Пейте же, у меня нет времени, — я послушно выпиваю, как ни странно, абсолютно безвкусную жидкость, — теперь насчёт вашего поведения.       — А что с моим поведением? — Снейп внимательно на меня смотрит.       — А вы считаете, вести себя подобным хамским образом уважительно? То, что вы устроили на похоронах вашего дяди, не поддаётся никакой оценке с точки зрения морали.       — Это вообще вас не касается.       — Ошибаетесь, Поттер, это касается меня как вашего преподавателя!       — В таком случае, вы не преуспели в моём воспитании, по крайней мере, в манерах.       — Определённо, снимание баллов и драяние котлов не поспособствовало развитию в вас хоть каких-нибудь зачатков вежливости. Наверно, стоило поступать также, как ваши родственники.       — Это как же?       — Лупить, — холодно отвечает он. Так он всё знает. А ещё нёс эту чушь насчёт моей непочтительности.       — Да и они не подействовали. Кстати, вы забыли ваш сарказм и нотации. Уверяю вас. Они также не помогут, мои родственники в этом в своё время преуспели не меньше вашего. Так что можете своим ядом не плеваться, не действует.       — Вы просто жалки, Поттер.       — Я вам только что…       — Я могу понять, — перебил он, — что вы их не жаловали, но доводить до такого. А ваше отношение к директору, — человеку, который поддерживает все ваши закидоны и поощряет вас во всём с того самого дня как вы переступили порог Хогвартса.       — Хотите поговорить о директоре, что ж давайте. Я с удовольствием обсужу с вами все его ПООЩРЕНИЯ. Какой из моих курсов обсудим? Первый, на котором я пошёл спасать чёртов философский камень от вас же! Или, может быть, второй, когда я спустился в тайную комнату, чтобы спасти Джинни! Или, может, третий, когда за мной охотился Сириус, или за мной охотился оборотень? А, быть может, четвёртый или пятый?! Когда вы не послушали меня и Сириус был убит!       — Довольно! Ваш крик будет слышен снаружи. Касательно ваших подвигов, никто вас не заставлял ни тащиться на третий этаж, ни в тайную комнату, ни в министерство, ни вообще куда-либо. Всё это исключительно ваши идеи и, кстати, то, что вы тащили за собой мисс Грейнджер и мистера Уизли, не делает вам чести. Согласен, что директору не стоило поощрять вас, стоило снять баллов сто с гриффиндора, назначить отработку до конца года, а лучше вообще ограничить вас в магии.       — Только это вы и можете, назначить отработки.       — А чего вы хотите, Поттер? Хотите, чтобы с вами все носились? Так ведь и так носятся, весь орден только и думает, как бы защитить драгоценного Поттера. А вы вместо того, чтобы подумать о других, пытаетесь покончить с жизнью путём доведения своих родственников до белого каления. И за это сражается орден? Жалкое зрелище, как я уже и говорил.       Он не дожидается моего ответа, разворачивается и уходит, хлопнув дверью. Наверно, я его и, правда, очень разозлил. А уж он меня. Чёртов Снейп!

***

      Лежать скучно, но вставать я не рискую. Обезболивающее, которое дал мне Снейп, действует до самого вечера. Потом приходит Альбус Дамблдор.       — Гарри, — говорит он мягко. Интересно, Альбус Дамблдор долго учился манипулировать, или это врождённый дар? Такой харизмы, как у директора, нет ни у кого. Оратор он одарённый, причём действует безотказно как при личном общении, так и на массу. Единственные, кто глухи к директору — слизеринцы, но у них есть свой идол — Снейп. В его харизме не сомневается никто, правда у него узкая специфика. Умение унижать — не то качество, которое располагает к человеку.       — Я вас слушаю, директор.       — Я должен извиниться.       — За что же это?       — Не стоило тебя оставлять одного так рано, мой мальчик, тебе было плохо одному.       — Не стоило только в этом году? Или вообще?       — Ты же прекрасно знаешь, почему должен проводить там лето, — мягко и устало говорит Дамблдор.       — Тогда стоит предположить, что после того, как Снейп…       — Профессор Снейп, Гарри.       — Как СНЕЙП подштопает меня, я вернусь обратно? — Дамблдор вздыхает.       — Боюсь, ты уже туда не сможешь вернуться.       — От чего же?       — Твоя тётя, она против, — надо же, против.       — Как странно, мне помнится, директор, вы прекрасно умеете уговаривать. Даже профессора Снейпа, а он привередлив как никто другой.       — В данном случае я не могу её винить.       — А кого можете? Меня?       — Нет, Гарри, ты не виноват.       — А я это знаю, вы виноваты. И кстати, если уж так всё обошлось, получается, можно было найти место, где бы я мог жить летом безопасно. Но вы каждый год отправляли меня к ним, прекрасно зная, как они ко мне относятся.       — Гарри.       — Нет, директор, не надо этого Гарри. Каждый год я терпел насмешки Дурслей и побои Дадли, потом он боялся палочки, но это до той поры, пока не знал, что мне нельзя колдовать на каникулах. Потом этот чёртов эльф с его предостережениями. А в результате виноват я, предупреждение из министерства, выговор от Снейпа. Я должен был постоянно выслушивать эту тётку Мардж, которая в детстве натравливала на меня своих собак, а потом, когда я стал старше, говорила такое, что я и без палочки мог с ней расправиться. Снова предупреждение из министерства! Ну, а дальше дементоры, меня хотят исключить! А вы в тот год даже не разговаривали со мной! И вы держали меня в неведении относительно всего каждые каникулы. Вы запрещали моим друзьям писать мне! Я сидел в постоянном вакууме. И вы называете это безопасностью?! Это ад. Три месяца ада каждый год! Это всё, оказывается, можно было как-то обойти.       — Гарри, я понимаю, ты расстроен, я сожалею.       — Нет, вы не понимаете, в том-то и дело! Вы вообще меня не понимаете, потому что не слушаете. Вы думаете, я вам какая-то тумбочка, которую можно на пару месяцев задвинуть и забыть про неё?       — Я так не…       — Так вот это не так! Я не буду больше сидеть в неведении, не хочу! С меня хватит. Поэтому с вашим Снейпом я никуда не пойду. Я останусь здесь.       — Гарри…       — Я не поеду…я вполне способен справиться сам… И не вам…       — ГАРРИ ПОТТЕР! — прогремел вдруг голос Дамблдора, всё это время, пока я ему пытался что-то доказать, банально выплёскивая всё то, что было у меня внутри, я даже не смотрел на него. А теперь посмотрев, увидел, что он впервые посуровел, и впервые эта суровость направлена на меня. — Ты поедешь с профессором Снейпом, это не обсуждается. А насчёт твоих…обид, допускаю, что было жестоко держать тебя в неведении. Но есть кое-что, что заставило меня так поступить. И, опережая твой вопрос, нет, я не расскажу, что это. А сейчас эльф принесёт тебе поесть. И я надеюсь, Гарри, что как следует всё обдумав, ты не будешь упрямиться. В конце концов, как ты и сказал, профессор Снейп самый большой упрямец, очевидно, что уговорив его, я просто не могу не уговорить тебя. Впрочем, в данный момент, никакими уговорами, Гарри, я заниматься не стану.       — Да, директор, — ответил я, конечно, несогласный. Но спорить сил у меня не было. Да и желания тоже. Противиться Альбусу Дамблдору невозможно, по крайней мере, в открытую. Директор окинул взглядом комнату и вышел, даже не взглянув на меня. Почему-то я чувствовал себя виноватым. Неужели это я злодей, а не они? Или мы все здесь заложники обстоятельств? Наверно, последнее будет ближе к истине.