Слабость

      С первого взгляда эта была обоюдная ненависть.       С первой острой почти болезненной вспышки, которая жгла на языке разгоряченным железом. С первыми испуганно остекленевшими темно-синими глазами. С первой широкой улыбки…       Змей внутри него проснулся и жадно вобрал в себя воздух. Предчувствуя желанную добычу, пасть наполнилась ядовитой слюной.       Кучики Рукия смотрела на него, не мигая, ее зрачки были сильно расширены, как у перепуганного молодого оленя. Гин же, будучи официально представленный младшей сестре Кучики Бьякуи, завел с ним по всем правилам этикета бестолковый светский разговор, а его глаза нет-нет, да скашивались в сторону сгорбленной мелкой фигуры за его спиной.       Его низкий насмешливый голос заставлял все внутри нее странно вибрировать. От ужаса она не смела более ни поднять глаз, ни вздохнуть лишний раз.       Кучики уже тогда каким-то образом чувствовала его желание. Горячее, неуемное желание поглотить ее целиком. Его животная реацу оглушила ее, обожгла, опаляя чувствительные рецепторы самосохранения внутри нее, оставляя лишь горячее желание бежать от этого человека, как от огня.       Это их первая встреча.       Рукию, некогда обычного отброса из Руконгая, только-только приняли в великий клан Кучики, а Ичимару уже знал, что рано или поздно он ее убьет. Невыносимая потребность в этом билась внутри него. Интуиция его никогда не подводила, осталось только подождать. Пара дней или лет пройдет, прежде чем он это сделает, угадать сложно. Иное вино настаивается долго, но стоит того, чтобы запастись терпением.       А выжидать Ичимару умел, как никто другой. Притаиться в тени, наблюдая и выслеживая, постепенно подбираясь все ближе и ближе, и при первой же возможности сомкнуть пальцы на ее шее, ощущая, как под ними медленно погасает чужая жизнь. И чем больше он этого ждал, тем больше предвкушал этот момент.       Ичимару наблюдал за ней с ленивым прищуром и широкой улыбкой на губах.       Наблюдал за тем, как она менялась в этом холодном клане, как становилась все более нелюдимой и мрачной.       Наблюдал, как стекленели ее глаза при встрече с ним, и ее охватывал паралич страха на каком-то животном уровне.       Наблюдал за тем, как оживали ее глаза и румянились щеки при общении с Шибой Кайеном, в которого она, похоже, была влюблена.       А после наблюдал, как в ней что-то звонко сломалось после его смерти.       Ичимару наблюдал за Кучики слишком долго и слишком пристально, и потому не сразу понял, что к горячему желанию ее убить, примешалось что-то еще… Что-то глупое, неестественное и чуждое ему.       А когда понял, было уже слишком поздно.       Он привязался к ней.       Ичимару Гин не презирал чужих пороков. Ему не было дело ни до зла, ни до добра и морали. Он чуждо относился к любви, и знал лишь одно: чувствам и привязанностям в этом мире нет места. Это слабости. А чем больше слабостей, тем больше уязвимых мест.       От слабостей необходимо избавляться.       И, наконец, возможность лично оборвать ее жизни предоставляется в полной мере. Всего-то через каких-то жалких полвека. Змей внутри него уже раскрывает свою голодную пасть, клыки полные яда невыносимо зудели от желания вонзиться в чужую плоть.       Там на холме Согъеку, Ичимару видел себя в глазах Кучики. Собственную широкую улыбку, напряженное в ожидании тело, подрагивающее от нетерпения кончики пальцев.       Кучики все понимала. Кучики чувствовала, всегда чувствовала на животном уровне его жажду. Всепоглощающую, завладевающую сознанием. Жажду, от которой по внутренностям полз огонь, от которой вены покрывались инеем. От которой он сходил с ума. И оттого она боялась. Это был естественный страх жертвы перед хищником.       Ичимару уже предвосхищал конец.       Тогда на холме Согъеку должна была и закончится его глупая одержимость Кучики Рукии, но не закончилась. В самый ответственный момент, Ичимару не смог этого сделать. Он мог бесконечно после повторять, что не каждый день предоставляется возможность проткнуть Кучики Бьякую, но про себя понимал, что его маленькая слабость взяла там вверх над ним.       И только одно осознание этого, сводило его с ума.       Слабостям не могло быть места в его жизни.       666       Девятый эспада падает поверженный ее третьим танцем. А следом падает сама Кучики, подло раненная им ранее. Живот обожгло горячим теплом, горячая кровь быстро пропитала ткань ее формы шинигами.       Ее сознание то погружалось в зыбкую черноту, то выныривало на поверхность. Боль не давала ей отключиться в тьму окончательно. Это хороший знак, значит, жить будет, не смертельно…       Ни с первого раза она нашла в себе достаточно сил для применения лечебного кидо.       У нее совсем не оставалось сил. Глаза то открывались, то закрывались.       Освещение здесь тусклое. Голубоватый свет падал в помещение под переломом, и при нем чужое лицо, казалось неестественным, будто слепленным из белой глины, а улыбка слишком широкой и наигранной. Словно чья-то злая и глупая шутка…       Хотя возможно, что так в галлюцинациях проявляется ее большая потеря крови.       В легких критически не хватало воздуха, Рукии хотелось что-то сказать, но словно выброшенная на берег рыба, она не могла вдохнуть. Все ее тело пробивало судорогой. Ни шевельнуться.       – Надо же, какая живучая, – негромко произнес Ичимару, приближаясь к ней. Его шаги гулко отдавались эхом в ее ушах. – Я бы на твоем месте так не дергался, больше крови потеряешь.       У Кучики опять закрылись глаза, веки будто налились свинцом, и она ничего не могла с этим поделать. Чернота окружает ее со всех сторон. А когда в очередной раз пришла в сознание, вздрогнула всем телом, когда почувствовала чужую руку с огоньком зеленого кидо на своем животе. От огонька исходило целительное тепло.       – Не бойся, Рукия-чан, – протянул Ичимару. – Я пока не буду тебя убивать.       Кучики слабо открыла глаза и несколько раз быстро моргнула, словно от яркого света. Сердце билось у нее в груди, как в агонии. Рукия инстинктивно потянулась к Соде-но-Шираюки, но рука, не дотянувшись до рукоятки зампакто, неловко замерла в вытянутом положении.       Ичимару насмешливо ей улыбнувшись, подобрал катану. Изучающе взвесил в руке, а затем пренебрежительно откинул в сторону.       – Зачем тебе меч, Рукия-чан? Хочешь сразиться со мной?       – Ичимару… Зачем ты здесь? – совершенно чужим голосом, прохрипела Кучики. – Ты ведь пришел ко мне?       – Не «к тебе», а за тобой. И это большая разница.       – Убьешь меня?       Гин посылал ей еще одну из своих широких улыбок, точный смысл которых она никогда не могла понять. Кучики боялась лишний раз шевельнуться и вздохнуть, его тяжелый взгляд жег ее, совсем как раньше.       – Яре-яре, совсем не изменилась… Рукия-чан, мы давно не виделись. Я соскучился.       Кучики никогда не знала, что нужно отвечать на подобные его реплики, когда он начинал с ней говорить так, будто они были старыми-добрыми друзьями. Вот и сейчас просто подавлено молчала, лежа у его ног, ослабевшая и лишенная всякой воли и силы.       Она ненавидела свою слабость перед ним. Свои ватные ноги. Свои руки, что всегда плетьми свисали вдоль тела. Расширенные зрачки и учащенное сердцебиение... Она ненавидела свой страх перед этим человеком.       Она ненавидела Ичимару Гина.       А сейчас он стоял здесь, возвышаясь над ее поверженным телом, из крови и плоти, пахнущий точно так же, как и при их последней встрече: кровью, болью и желаньем. Желаньем ее смерти.       Кучики понимала, что могла бы сопротивляться. Собраться с последними силами и рвануть что есть мочи за своим зампакто, или использовать хадо… И скорее всего это будет последним, что она сделает в своей жизни. Ведь даже не будь она сейчас так тяжело ранена, силы между ними все равно были бы неравными. Но умереть в бою: почетнее, чем ждать смерти у ног своего врага.       Избавиться бы еще только от сковавшего все ее тело паралича…       – Мне интересно, – задумчиво протянул Ичимару, садясь по-турецки на заледеневшие полы зала около нее. – Как твой ненаглядный старший брат отпустил Рукию-чан в Хуэко-Мундо одну? А если и отпустил, то не пустился сразу следом за обожаемой младшей сестренкой, чтобы оберегать ее от всяких плохих людей, которые захотят ее обидеть, м? – он усмехнулся, а его пальцы вдруг зарылись Кучики в волосы, чуть оттягивая их назад. - Совсем не похоже на доблестного Кучики-тайчо.       Последние слова Ичимару буквально прожигали, клеймили Кучики Бьякую.       – Я так надеялся, что он появится, как всегда в последний момент и героически тебя спасет, – Ичимару открыто улыбался ей. – Рукия-чан же привыкла, чтобы ее спасали? Но сейчас, увы, уже никто не придет.       Кучики с трудом сглотнула:       – Мой брат не знает, что я здесь.       – А! Сбежала-таки от своего обожаемого брата? И правильно сделала, Рукия-чан, он не умеет обращаться с хрупкими вещами, – пальцы в волосах Кучики пришли в движение: оглаживавали бережно, почти нежно. – Ему недостает… жизни. Наш Кучики-тайчо такой холодный, ты не находишь? Он разрушает все, до чего дотрагивается, даже если не хочет этого. И не умеет получать удовольствия. Совсем.       Кучики не хотела слышать весь этот бред про своего брата, но уши же не закроешь. Круг замыкался перед ней. Лицо Ичимару было все ближе и ближе, она уже чувствовала тепло его дыхания на своей коже.       – Я – другое дело. Я умею получать удовольствие и не стыжусь этого. Мне нравилось наблюдать за твоим медленным разрушением. Пусть я никогда и не спасал тебя, но уже держал твою жизнь в своих руках, и сохранил ее.       Кучики внезапно вспомнила тот день на холме Согъеку, как Ичимару почти с жалостью взглянул сначала на свой зампакто, потом на нее. И только сейчас поняла, что тогда и решалась ее судьба.       – Ты специально сохранил мне жизнь тогда…       – Да. - Зачем?       – Хотел закончить все на своих условиях. Закончить все сегодня.       Рукия закрыла глаза и глубоко вдохнула, внутри нее все отозвалось деревянной болью. Собираясь с мыслями, она вдруг поняла, что испытывает почти… Облегчение? Да, наверное, это самое правильное слово. Кучики чувствовала себя ужасно жалко в этот момент, но ничего не могла с этим поделать.       – Посмотри на меня.       Кучики распахнула глаза и оказалась лицом к лицу с Ичимару. Чужие алые глаза в полумраке странно мерцали, почти светились, словно у хищника.       – Не так сложно смотреть на меня, не испытывая при этом ужаса, верно?       А в следующий момент Ичимару поцеловал ее так страстно, так жадно, словно действительно пытался поглотить, навсегда оставить в себе. Рукия задыхалась от этого эмоционального напора. Еще никто и никогда не целовал ее. Так властно, так уверенно и отчаянно.       Впервые Кучики чувствовала в Ичимару надлом, словно треснула гладкая мраморная оболочка, и наружу полилось то густое, обжигающее, что есть сама сущность Ичимару Гина.       Страшная, темная, почти животная, сдерживаемая год за годом, обличенная в маску вечной широкой улыбки.       Кучики чувствовала страх, словно она стояла на краю пропасти, или качалась на гигантских качелях: вверх, вниз и не знала, когда упадет. Все чувства обострились до предела, хотя это было бесполезно – все равно не поможет.       Ничто уже не поможет.       Секунда, другая… Она чувствовала, что начала задыхаться. Она дергалась, хрипела, но тщетно. Пальцы Ичимару сошлись на ее шее, прежде нежные, полные трепета, они сдавливали стальными тисками. Рукии казалось, что она слышала треск ломаемых костей.       – Что же ты делаешь со мной, Кучики Рукия? Откуда в тебе столько власти надо мной? Столько силы? – прошептал Ичимару, склоняясь над ней.       Но Кучики не чувствовала ни власти, ни силы.       Только полыхающие огнем легкие и темноту, обступившую ее со всех сторон. На слабой грани сознания, мелькала и исчезала мысль, что все сыграно как по нотам.       Свет замерцал, вода сомкнулась над ее головой.       The end.