Пламя

      Смеркалось, еще немного — и темнота окончательно укутает собой все вокруг, но двоих, бредущих по лесу, это не слишком смущало. Отец одного был пьян вдрызг, так что он мог гулять хоть до утра, не боясь последствий, родители второго уехали в город на пару дней, а младшая сестра слишком любила брата, чтобы выдать его похождения. Заблудиться они не боялись — слишком хорошо изучили этот лесок, даже обзавелись любимыми местами, скрытыми от чужих глаз. Дойдя до одного такого, с удобством устроились на предусмотрительно прихваченном с собой покрывале, прижались друг к другу и затихли, скрытые зарослями кустов и выступающим краем небольшого холмика.       Им было хорошо вдвоем — слишком хорошо, чтобы говорить, разрушая волшебство ночи словами. Поэтому и молчали, вслушиваясь в пение сверчков и отмахиваясь время от времени от надоедавших насекомых. Отмахивались лениво — что им какие-то комары, когда вокруг кровососы похуже, такие, что живьем сожрут, если узнают. Подобные моменты были для обоих отдушиной — они могли наслаждаться обществом друг друга подолгу, не торопясь с поцелуями и объятиями, не вздрагивая от каждого шороха, не боясь быть замеченными.       — Стефан?       — Что?       — Как думаешь, смогу я стать переводчиком?       — Не знаю, — Стефан встряхнул светлыми кудрями. — Если найдешь, где учиться — вполне, я так думаю. Тебе языки вроде довольно легко даются, по-английски уже лучше всех болтаешь.       — Угу. Скорее бы прошли эти три года, видеть эту дыру не могу.       — От меня тоже свалить побыстрее хочешь?       — Чепуху не неси. Ну, подождешь тут годик, потом тоже переберешься, может, я к тому времени на работу устроюсь и жилье нам найду.       — Тебе-то все просто. «Подождешь годик»! А я, может, скучать без тебя буду. А, Ханс?       — Не дуйся, — буркнул тот Стефану в губы, обжигая дыханием. — Сам ведь понимаешь, что это наш единственный шанс быть вместе. Уехать отсюда в город, где людям, я надеюсь, будет все равно, или, по крайней мере, не все про всех все знают.       И Стефан сдался, ероша рукой волосы возлюбленного, отвечая на поцелуи и который раз любуясь необычной для небольшой и отдаленной датской деревушки внешностью. Ларсены, впрочем, все отличались смуглой кожей, темными волосами и ярко-карими глазами, и Ханс внешностью явно пошел в отца. «Хорошо хоть, не мозгами», — грустно улыбнулся Стефан, прижимаясь покрепче. Не ему, конечно, судить, да и неудивительно, что Ларсен-старший начал пить после смерти жены, только когда-то красивый — Стефан еще довольно хорошо помнил его с того времени, когда Анне была жива — мужчина в итоге превратился в не пойми что, а умом тот, если верить словам окружающих, никогда не отличался, алкоголь же отнял и те крохи, что у него когда-то были. Ханс вдруг зашипел от боли, и Стефан поспешно отдернул руку от его бока — правда, потом осторожно приподнял свитер и получил возможность лицезреть свежий синяк.       — Опять?       — Да ерунда, не обращай внимания. Не трогай только.       — Постараюсь. За что на этот раз?       — За то, что якобы не покормил собаку. Говорю же, ерунда. Столько лет терплю его уже, перетерплю и еще три, а потом свалю куда подальше. И пса заберу.       Хансу было восемь, когда умерла его мать, и с того времени прежде общительный и активный мальчик замкнулся. Стефан хорошо помнил Анне — худенькую миниатюрную женщину с добрыми синими глазами и невероятно длинными русыми волосами, убранными в тяжелые косы. Она часто бывала у его родителей, дружила с матерью и иногда приводила с собой и сына. Он с умилением вспомнил, как его друг — тогда еще просто друг — покладисто уступал ему в играх, соглашаясь быть оруженосцем или юнгой, верно следующим за своим рыцарем или капитаном. Знали бы они тогда, что впоследствии Хансу придется думать о том, как обеспечить им будущее — просто потому, что по мнению здешнего населения мужчина с мужчиной быть не может, и даже речи не могло идти о том, чтобы встречаться открыто.       Удивительно, что они вообще смогли открыться друг другу, что их чувства оказались взаимными — а о том, что было бы, окажись все иначе, Стефан даже думать не хотел. Сейчас он вообще не хотел думать ни о чем, кроме того, какой же Ханс красивый, и того, что у них в запасе вся ночь, а в рюкзаке, если что, два термоса с горячим чаем, бутерброды и плед — холода можно не бояться, да и возникало чувство, будто разгорающийся при одном только взгляде на любимого пожар в груди может согреть их обоих безо всякого костра. Он был влюблен так, как только может быть влюблен четырнадцатилетний, долгое время считавший себя каким-то сломанным, неправильным. Теперь же даже мысль о том, что он мог бы жениться на какой-нибудь из тех девушек, про которых ему в шутку — боже, спасибо, что пока только в шутку! — говорили родители, не вызывала ничего, кроме смеха. Он и рассмеялся.       — Ты чего?       — Ничего особенного. Вспомнил тут… Пытался как-то с девчонкой поцеловаться.       — И как? — наклонил голову вбок Ханс, с интересом глядя в глаза. Было уже совсем темно, поэтому глядеть получалось плохо.       — Никак. Мокро и скучно. С тобой лучше.       Ханс улыбнулся и прижал его к себе, убирая со лба непослушные кудри. Хотелось покрыть поцелуями его всего, с головы до ног, хотелось засыпать и просыпаться с ним одним, и никто ему больше не нужен. Стефан был идеален. Разве что крыльев не хватало, о чем он и заявил вслух.       — Я не ангел. Не шути так.       — Почему?       — Не люблю я всю эту религию, если ей верить, нас с тобой на костре надо сжечь.       — Я сгорю в пламени своей любви к тебе! — воскликнул Ханс, правда, потом, наткнувшись на серьезный взгляд в ответ, понизил голос и добавил: — Знаешь что, мне кажется, что если Бог и есть, то ему не до того, чтобы следить за нами, и вообще все равно, какого пола люди, если они любят друг друга. По-настоящему любят. Как мы с тобой.       — А ты меня любишь?       — Люблю. Больше всех на свете люблю, даже на трех языках могу сказать, что люблю.       — Третий-то какой? — засмеялся Стефан, доставая плед.       — Немецкий, — оповестили его. — Скоро еще на французском выучу.       Они накрылись с головой — и исчезли. На целую ночь исчезли для этого мира, для родной деревни, из которой оба так стремились сбежать, для всех. И для каждого из них этой ночью во всем мире существовал только один человек. Остальное же… Остальное было неважно.