В гробу я видел вашего Шекспира. Драбблы.

Третья бутылка виски прямым попаданием полетела в мусорное ведро. Джимми абсолютно не разбирался в алкоголе – ему было все равно, что и как пить. Однако точно знал, что наутро голова у него будет лёгкая и пустая - работать он будет в любом случае, а всё остальное - мелочи, не достойные его внимания. Он молча смотрел на сидящего, вернее, вольготно развалившегося в кресле Дилана. Чем больше тот пил, тем больше напоминал сжатую пружину, и тем больше злым и колючим становился его взгляд. Сейчас он похож на сытого льва. Вроде бы, спокоен, расслаблен, почти дремлет, но чуть что не по его - сожрёт и не подавится. Юма с недоумением всматривается в Альвареса, не переставая поражаться ему. Парень удивлён - этот чёртов высокомерный придурок ещё и недоволен своей жизнью. Успешный музыкант, поет не ваниль какую-нибудь, а рэпкор, альтернативный рок, популярен у девушек, живет в достатке, ничем не обделен. Словца поперёк не скажи, а скажешь - будешь не рад. Однако избалованным он не выглядит. Он просто берёт то, что принадлежит ему по праву. Или вырывает зубами, это уж как придётся. Так чем же он недоволен? – Э-э-эй, - не своим от выпитого голосом тянет Джимми. – Дилан, ты… странный. Тебе жить хорошо, так какого черта ты ведешь себя так? Он дерзит беззлобно, без яда, скорее, по привычке - Фанни он начал уважать с первой же минуты их знакомства. Он молчит. Так и сидят. Молча, время от времени прикладываясь к стаканам и не глядя друг на друга. В комнате жарко, душно. Джимми расстёгивает верхние пуговицы рубашки. Чёртов виски. Чёртов Фанни. Тишину разрывает кашель - парень поперхнулся. Кажется, ему уже достаточно, иначе вставать утром будет ой как тяжко… Джимми восстанавливает дыхание и уже собирается вытереть виски с губ и подбородка тыльной стороной ладони, как вдруг его крепко хватают за запястье. – Он, блять, стоит больше, чем твоя никчёмная шкура! - шипит Дилан, вжимая его в кресло. Хватка у него мёртвая - не вывернешься. И взгляд цепкий, обжигающий, хмельной... – Да пошёл ты… - хмурится Юма, глядя в злые глаза мексиканца. Почему-то ему кажется, что если сейчас в комнате раздастся хруст ломающейся ключицы, он ничуть не удивится. Фанни заносит руку, и Юма уже ожидает крепкой затрещины. Или удара в челюсть. Как повезёт. А вот того, что Альварес аккуратно соберёт янтарные капли и слижет их с пальцев... Это уже что-то из области фантастики. Удивительное рядом. В ответ на недоумевающий взгляд острых серых глаз он лишь пожимает плечами, мол, не пропадать же добру? В другое время - убил бы за такое. Ни на секунду не усомнившись и не пожалев потом о содеянном. А сейчас то ли алкоголь действует, то ли он просто устал, но Джимми лишь упирается рукой в плечо Фанни, лениво пытаясь оттолкнуть его. А потом и вовсе прекращает сопротивляться. Если Дилан пропил последние драгоценные граммы серого вещества - это его проблемы. Главное, шею свернуть не пытается, да и пулю в лоб пускать, вроде, не собирается. Пусть его... Чем бы дитя ни тешилось - лишь бы никого не убило. – Э-э-эй, да делай, что хочешь, чёртов Дилан! – раздражённо рычит гитарист. И тут же осекается и замирает, когда Фанни прижимается лбом ко лбу Юмы. И чёрт же его дёрнул такое ляпнуть. И не кому-нибудь, а этому чёртовому мексиканскому придурку. За свой язык придётся расплачиваться. Лоб у Дилана горячий, как сковородка. Пламя ярости сейчас дремлет, свернувшись сытым зверем и оставив в груди пустоту, которую до смерти хочется заполнить. Хоть чем-то. – Не нарывайся, мусор, - негромко произносит Альварес, расслабленно прикрыв глаза. Двигаться ему не хочется. И убивать эту бестолочь тоже желания нет. А вот так сидеть почему-то хорошо, уютно. Запах у него - и то свой. Приевшийся, знакомый. Кстати, пить Джимми так толком и не научился ещё. Да ему, вроде, и незачем. Губы у него ещё влажные после виски. А он, как раз, только что закончился… Фанни касается уголка его губ своими, сухими, обветренными, собирает последние капли. И усмехается. Твою ж мать, так это называется поцелуем?! Интересно, а как этот вихрастый кусок идиота отреагирует? Весь подобрался, дышит шумно, часто, с присвистом. И взгляд злющий, удивлённый. Но никак не испуганный. Ну не знают, не знают у нас такого понятия, как страх.