Немного об истории российско-китайских отношений

      Китай никогда не мог ненавидеть Россию. Опасался — да, избегал — может быть, раздражался — иногда, но не ненавидел. Да и было ли за что? Россия не всегда обращал на него столько внимания, сколько в последние пару веков. Вспоминая недавние годы, Китай редко когда мог сдержать усталый вздох, в котором угадывалось: «Что с тобой поделать...»       Ван Яо наблюдал за Россией с самого его рождения и потому знал практически всё про его жизнь. Иван всем виделся странным: его милая улыбка, за которой вполне может последовать чрезвычайно жестокая фраза, часто вводила в заблуждение тех, кто плохо его знал. А те, кто общался с Россией чаще остальных, приходили к выводам о непредсказуемости его поступков. На это они списывали всё, что не хотели понимать в Брагинском. Но наблюдательный Китай с каждым столетием заинтересовывался русским всё больше. Иногда его поступки и правда вызывали недоумение, но Яо пытался найти причины любых его действий. Просто так. Из любопытства.       XI век — золотое время Киевской Руси, то бишь Ивана и его сестёр. Истинный потенциал русского раскрывался, словно огромный роскошный цветок. Китай, в те годы не имевший много влияния и богатств, не мог не восхищаться этой молодой нацией. Пепельно-русые волосы, большие лиловые глаза и непременная наивная улыбка. За сотни лет он почти не изменился, хоть и много пережил с тех времён. Лишь появилась привычка надевать эту пугающую маску безумца, одержимого завоеванием мира. Видимо, это забавляло Ивана, но его можно было понять: нужно как-то веселить себя, если уж друзей, настоящих друзей, не осталось. Хотя с тем, что они вообще были, можно было поспорить, — так думал Китай. Если не считать Беларусь и Украину, которые раньше были едины с Россией. С другой стороны, какие же это сёстры, если после распада СССР так легко покинули единственного брата? Этот факт стал вызывать в Китае острое сочувствие после того, как Япония... Яо не любил вспоминать об этом, но и забыть не мог, не имел права.       Вообще, несмотря на то, что Яо Ивана временами побаивался, он старался держаться рядом с Россией. От ненавязчивых нападок русского можно было отбиться и самому или «ненароком» попасться на глаза Англии — он-то точно помешал бы Брагинскому. Хотя бы ради самой идеи насолить Ивану, которого Артур на дух не переносил. Кто знает почему... Может, потому что его бывший подопечный Америка перестал уделять внимание Англии и все силы бросил на соперничество и гонку вооружений с Россией?.. Яо весьма забавно было наблюдать за острой реакцией Артура на персону Брагинского, так похожей на ревность.       Конечно, Китай был бы рад прекратить эти противостояния, если бы от него что-то зависело. Сам Яо оправдывал подобное желание собственным миролюбием и мудростью, мол, западные страны такие шумные, опять дерутся... Его, вообще-то, это не касалось. Но почему-то задевало. Его давно уже стали задевать любые инциденты с участием России, но Яо умело гнал необоснованный интерес прочь.       Обоснованный или необоснованный, а интерес был взаимный, и, учитывая это, они не могли не сблизиться в конечном счёте. Это произошло в середине XX века. Изучая, узнавая и пытаясь понять сущности друг друга, Китай и Россия стремительно налаживали отношения, образовывая так называемый «советско-китайский монолит». Много кому это не нравилось, в первую очередь, конечно, Альфреду. Сначала Яо это не особо волновало. Познавая таинственного Россию, он был полностью удовлетворён своим положением. Ведь русский в обмен на дружбу Китая буквально носил его на руках, обеспечивая всем, что тому было необходимо. Китай не просил. Но и не отказывался. Иван своей беспочвенной верностью часто напоминал Яо собаку. Китайцу казалось, он видит русского насквозь: вот он — Россия, открыт и доверчив, как дитя... Но Яо, постоянно наблюдая за ним, как никто другой знал, что дети часто бывают жестоки. И при этом не чувствуют себя виноватыми, сохраняя невинную улыбку на лице.       Чем старше Россия становился, тем чаще впадал в это странное состояние, в котором его больше всего боялись увидеть. Однако в том, что причина кроется не в возрасте, Китай не сомневался. Но что вызывает такие приступы, он понять не мог. Были ли они вызваны внешними факторами или же внутренними? Или каждый раз это было банальным совпадением?..       Так или иначе, на Китае Россия не срывался никогда. Ни до их сближения, ни во время, ни после. Он защищал Яо, хотя тот толком ничего для Ивана не делал. За эфемерную любовь и уважение Россия готов был грудью встать за Китай, даже если сам еле держался на ногах. Яо этого не понимал. Иван ведь уже не был ребёнком, за спиной у него — длинная и кровавая дорога, извилистая и ухабистая, его жизнь никто не мог назвать лёгкой и беззаботной. Как он смог пройти всё это, не потеряв способности доверять, заботиться, улыбаться, в конце концов? Как сохранил этот восторженный блеск в глазах?.. Никто не знал. Не знал и Китай.       Всё больше ему хотелось убедиться, что доброта России — его маска, что на самом деле в душе он не такой нежный и трепетный, каким казался. Хотелось, чтобы это всё оказалось ложью, умелой ложью, ведь иначе... Яо рисковал привязаться к нему.       Он хотел ненавидеть Россию, но вместо этого ненавидел себя. За то, что каждый раз при виде его тёплой улыбки не мог не улыбнуться в ответ. За то, что день ото дня ждал встречи с ним. За то, что никогда не мог сказать «нет» так, чтобы Иван действительно прекратил обнимать его столь нежно — слишком интимно, чтобы это можно было назвать просто дружескими объятиями. Яо не мог оттолкнуть его. И Яо ненавидел себя за это.       Минули 40-е годы. В середине XX века Китай смог наконец преодолеть смуту, царившую в его доме, и вновь стать полноценным государством. Не без помощи России, надо сказать. Иван всегда был рядом, всегда. Помогал в бою и экономике, наставлял на верный путь в политике, оберегал от вмешательства других стран. А ведь вмешаться пытались. Особенно Америка.       Как бы забавно ни было наблюдать за ревностными реакциями разных стран, но то, что себе позволял Альфред, порой переходило все границы. Яо даже не всегда понимал, чего Америка пытается добиться — приручить Китай или вставить палки в колёса России? Зачем были эти постоянные визиты, да ещё и втайне от Ивана? К чему косые лукавые взгляды, нечаянные касания, якобы ничего не значащие фразы? Встречи украдкой, подарки без повода, бесцельные поздние звонки... Неужели американец действительно рассчитывал, что может быть интереснее русского? Так или иначе, слишком поздно было. Для Яо Брагинский стал незаменим.       Те несколько счастливых и весёлых лет Китай вспоминает с улыбкой и сейчас. Было трудно, он жил в большой нужде, но Иван не обделял его трепетной заботой, потому Яо переносил неудобства относительно легко и спокойно. «С милым рай и в шалаше», — часто повторял Иван, в очередной раз оставаясь на ночлег в растревоженном гражданской войной доме китайца. А эта песня, которую любил петь Россия? «Русский с китайцем — братья навек» — о, Яо чувствовал, что является для Ивана кем-то даже большим, чем брат. Бешеные 50-е с готовностью это подтвердили. Почему Яо называл их бешеными? Потому что это была просто бешеная влюблённость, со стороны обоих, настолько сносящая голову, что их отношения даже не пытались скрывать. А для чего скрывать? Всё было выгодно как советской, так и китайской стороне. Монолит крепчал, политические и экономические связи становились всё прочнее, Китай с Россией почти всё свободное время проводили вместе, наслаждаясь обществом друг друга. Америка в страхе и замешательстве кусал локти, тщетно пытаясь придумать план по устранению столь могущественной угрозы в лице союза Ивана и Яо. Казалось, дальше всё будет только лучше, потому что никому не под силу будет их разлучить, если даже у Альфреда не получается.       И действительно, никто из других стран не смог их разлучить. Это произошло по вине смены правительства в СССР.       Так быстро. Так непоправимо. Мао Цзэдун решил, что Хрущёв перешёл все границы, начав развенчание культа Сталина. Это было расценено как предательство коммунистических идеалов, по крайней мере, именно так сказали Яо, приказав как можно скорее разорвать связь с Иваном.       В глубине души Китай был чрезвычайно шокирован подобной самодеятельностью, хоть и знал, насколько самоуверенным был его правитель. И, надо отметить, уверенность эта была не беспочвенной. Яо тоже чувствовал в себе силы развиваться и процветать дальше уже без поддержки России. Но сердце всё равно больно сжималось при мысли об этом. Ван не мог сказать наверняка, как воспримет такой поворот событий его вчерашний союзник, брат и... самый дорогой и любимый человек. Человек? Нет, Китаю нельзя было больше думать об Иване как о человеке. Просто молча, со сталью в глазах, с холодным расчётом в мыслях, скрепя сердце... совершить предательство.       А потом... история с островом Даманским... Смешно, насколько мелочным выглядело в глазах Яо в тот момент китайское правительство. Сколькими солдатами пришлось пожертвовать Китаю ради менее чем квадратного километра земли?! Яо никогда не поверит, что Драгоценный остров* назван так по праву. Он не стоил той провокационной стычки, а дорог сейчас китайцу просто как память. Ведь какими бы печальными и постыдными воспоминания ни были, их нельзя выбрасывать, как ненужный хлам, Китай свято верит в это.       Как же он благодарен России, что в те годы русский не поддался на провокации. Яо каждой клеточкой тела ощущал, что Иван не хотел этой войны, и не только по политическим соображениям. «Не делай этого, Китай! Остановись! Одумайся!» — шептал китайцу Ванин голос во сне, отчего Яо просыпался в холодном поту, в очередной раз уверяясь в неправоте своих действий. Но он не мог позволить себе ослушаться приказа, и потому продолжал атаковать русских пограничников на Даманском. Продолжал провоцировать войну, к которой ни КНР, ни СССР готовы не были.       Да, Китай бы не проиграл. Тем более, с поддержкой Америки. Но... но... нет. Как же он молился, чтобы это военное столкновение осталось только столкновением. Как же они оба молились об этом...       Из воспоминаний и размышлений китайца выдернул приближающийся звук шагов. Яо резко обернулся, заранее говоря с напускным раздражением: «Опять без стука, ару?!»       Ответом ему послужила искрящаяся счастьем улыбка. И откуда Яо знал, что он придёт? Каким образом почуял?       — И зачем ты напялил на себя это старьё, ару? — удивлённо спрашивает Китай, оглядывая знакомую до ностальгии серо-бежевую шинель.       — Не такая уж она и старая, — с лёгкой обидой отвечает Иван, но потом вновь улыбается, подходит и сгребает Яо в охапку, обнимая крепко и неотвратимо. — А я соскучился!       — Ты был здесь только неделю назад, ару! — пытается вырваться Китай. Шинель русского до чёртиков пахнет прошлым: радостным и печальным, сладостным и болезненным — их прошлым.       — Целую неделю! — охает Россия, продолжая душить китайца в объятиях.       — Ну, хватит! Брагинский, пусти, ару! — с почти настоящим возмущением требует Яо, судорожно вбирая в себя запах одежды Ивана.       Но русский знает, чувствует: Китай ждал его. Ждал, так ждал, потому что, чёрт возьми, никогда не мог ненавидеть Россию. Опасался — да, избегал — может быть, раздражался — иногда, но не ненавидел.       И они оба догадываются почему.