Тонкая грань

Они приходили каждый раз. Прятались по углам, путались в собственных тенях и что-то неразборчиво шипели. Они указывали на холодное небо и смеялись, врываясь в сознание миллионами звуков и заглушая даже его самого. Они приходили каждый вторник, среду и пятницу. А может быть и чаще, просто Томасу нравились созвучия этих букв. Ему нравились теплые, обволакивающие вечера, когда те белые фонари, которые мама когда-то давно называла смешным словом "звезды", превращались в диких животных, копии тех, что он видел когда-то по каналу Discovery. Эти звери срывались с мест, путались в ногах и, казалось, если протянуть руку, то можно было дотронуться до мягкой, струящейся шерсти льва с удивительными глазами. Они переплетались хвостами и улыбались ему одному, светясь тусклым светом. Томасу нравилось, когда Кая обнимала его за плечи, перебирая светлые волосы на голове. Тогда казалось, что холодное небо, спустившееся почти к макушке, отступало, приглушенно рыча, как раненный зверь. Томасу казалось, что так было правильно. Он не помнил, когда в его жизни появилась Кая с забавной россыпью веснушек на курносом носике, похожих на рыхлый песок на обжигающе солнечных пляжах, и с ее слепящими глаза платьями, способными заставить жмуриться даже самых любопытных теней. Зато он помнил, как она ушла, хлопнув дверью и расколов сознание Томаса на трепетное "до" и щемящее "после". Тогда у Томаса был самый сильный приступ.  Он лежал на холодном полу, каждой клеточкой своего тела чувствуя обжигающий кафель, дотрагивающийся своими холодными пальцами до его чувствительной кожи. Он видел, как изо всех углов к нему тянулись страшные, костлявые руки, а белое небо смеялось раскатами грома, издевательски подмигивало и упорно тянуло за собой в глубину своих пугающих белых недр. Он видел, как Они подбирались все ближе, скалясь и гогоча. Он все видел, но не мог позвать на помощь. По его щекам катились горячие слезы, вырывая из этого обволакивающего безумия и заставляя собирать сознание по красным крупицам, вдребезги разбитое реальностью. Он видел, как из груди, продираясь сквозь одежду, выползают вороны с Ее глазами. Как они скалились, не находя поддержки в его глазах, и безуспешно рвали его тело на маленькие клочки.Он видел белое небо почти над собой. Если бы он мог, то он бы коснулся его руками, позволяя тем демонам, которые ластились у его ног, забрать к себе на чашечку рассудка, чтобы на минуту, одну жалкую минуту длиною в вечность, стало легче. Томас очнулся, когда трясущимися руками наливал кофе в кружку. На периферии сознания истошно орал будильник, разрывая тишину квартиры и не давая собрать танцующие перед глазами блики в четкую картину.  Томасу было невообразимо плохо. Если бы он нашел в себе силы размять уставшие мышцы, подрагивающие от пережитого напряжения, то он бы заметил у стены разорванную и помятую фотографию тех времен, когда им с Каей было хорошо даже вместе. Фотографию, на которой штампом застыли две улыбки пока живых людей. Людей, которых больше не было. Во всяком случае, вместе. Томас глубоко вздохнул, с глухим стуком отставляя чайник и оседая прямо на грязный, в разводах от краски и чего-то красного, пол. С Каей приступов становилось меньше. Парочка за неделю, не больше. Для него это был удивительный результат. Без Каи мир продолжил рушиться с удвоенной силой. И Томасу было это никак не остановить.Он потянулся за лежавшим на светлом полу телефоном и заметил, как сильно у него дрожат руки. И вовсе не из-за страха. Плохо это или уже хорошо – стоило еще разобраться. А пока дрожащими тонкими пальцами он набирал номер пока неизвестного человека. Чтобы снова сказать те заветные слова в надежде, что поймут. В надежде, что разделят с ним его небо.

***

У Дилана жестокая неприязнь ко всему человечеству в целом, к прогнившему обществу, кричащим, не затыкаясь, маленьким детям, шлюховатым, растерзанным жизнью и собственными мечтами, женщинам и жестоким, думающим о том, как загрести побольше денег или приложиться к бутылке пива сегодня вечером, грязным и вонючим мужикам в дешевых костюмах. Дилану до рвоты противно прикасаться к монстрам в теле людей, говорить с ними, фальшиво улыбаться и лизать задницу за повышение. Ему до дрожи в коленях не хочется видеть эти приторные рожи с поджатыми губами и надменным выражением лица. Дилану мерзко и тут, в темной подворотне возле холодной стены, пропахшей кошками и мусором. Ему хочется домой, но дома, как такового, просто не существует. Не хочется видеть эти сочувствующие взгляды и грязные ухмылки от не менее грязных людей.  У Дилана только недавно закончился приход, и сейчас, когда мир прекратил двоиться перед глазами и тело еще немного потряхивает, парню хочется удавиться. Он медленно подносит руки к лицу и закрывает глаза, чувствуя, как раскалывающая боль мерзкими змеями снова пробирается в голову, отдает в висках и спускается ниже, к горлу. Он ощущает, как его медленно тянет ко дну. Дилан не помнит ничего, кроме острого пережитого кайфа, граничащего с болью. Не чувствует ничего, кроме горького разочарования, застрявшего где-то в горле плотным комком слов. Не ощущает ничего, кроме режущей боли в глазах и тихого звона, который пробивает до кончиков пальцев. Дилан не чувствует ничего, кроме собственного, личного мира, созданного через белый порошок.  Когда в кармане зазвонил телефон, Дилан вздрогнул, оторвал руки от лица и вытащил яркий, больно бьющий по усталым глазам гаджет и, не раздумывая, нажал на кнопку. — Ты тоже видишь эту белую, сотканную из дыма и смога стену, разделяющую наши миры? — спросил хриплый, чуть дрожащий голос, врезавшийся в сознание. Рука Дилана дернулась, пуская от уха до низа спины стайку мурашек. Перед глазами всплыла картина, нарисованная голосом. — Она удерживает это чертово белое небо, которое так и грозится упасть нам на голову, разбив жизнь на миллиарды крошечных дорог, по которым плутать придется несколько вечностей. Ты тоже это видишь? — Вижу, — Дилан не узнал собственный голос, словно тот звучал сквозь ту самую пелену-стену, — я вижу, как оттуда вырываются белые, сотканные из того же дыма твари, разрывающие тишину своими острыми клыками и растворяющиеся белой дымкой. Я вижу красные нити, протягивающиеся, как телефонные провода, и путающие дороги ни в чем неповинных людей. А ты видишь?  Голос в трубке на секунду задохнулся, глотая воздух сильными рывками. Мир Дилана пошатнулся вместе с дрогнувшим голосом в телефонной трубке. — Я тоже все вижу.

***

Серые и сиреневые клубы никотина вырисовывали замысловатые фигуры, переплетаясь тонкими изгибами линий и разбиваясь о невыносимо голубой потолок. По маленькой кухне расползался запах ментола и безумия, пробираясь под кожу и заставляя рвано выдыхать. Они сидели на полу, напротив друг друга, переплетя пальцы и приоткрыв глаза. Дилану отчаянно хотелось зарыться руками в нежный шелк золотистых волос, дотронуться до фарфорово-нежной кожи, болезненно выпирающих скул, тонких ключиц и подрагивающих губ. Голова кружилась от каждой затяжки, словно он никогда не курил. У него сносило крышу без всяких наркотиков, хватало только прикосновений холодных, длинных, аристократичных пальцев к его всегда горячим грубым рукам. Ему хватало слышать дрожащий, как хрусталь при встрече с холодным кафелем, голос чтобы и так темные глаза темнели еще сильнее, затопляя зрачком всю радужку глаза. — Они стояли, выплевывая слова, словно скорпионов. Они ждали, пока наши красные нити дадут слабину, чтобы разорвать в клочья. Они беспрестанно курили, несимметричным черным квадратом складывая наши чувства в коробку. — Они жили для того, чтобы не дать свершившемся встретиться вновь, разбивая своими чувствами стальные оковы. Они запирали нас в титановые клетки своего мнения, не давая дотронуться до настоящего чувства. — Но мы пробились. Видишь? Голос Томаса дрогнул, заставляя Дилана нервным рывком потушить сигарету и наклониться ближе, выдыхая почти в губы: — Вижу, — Дилан улыбнулся, втягивая носом тонкий клубничный запах от молочно-белой кожи, и прижался своими теплым поцелуем к сухим и потрескавшимся губам его личного безумия. Томасу отчаянно хотелось раствориться в человеке, так тепло и нежно обнимающего его. Отчаянно хотелось рассказать все, что он видит и чувствует, вглядываясь в теплые ореховые глаза. Ему казалось, что вселенная разрешит ему хоть пару десятков раз коснуться своими губами мира Дилана, и от этого он будет невероятно счастлив. Томасу до дрожи в руках не хотелось отпускать Дилана из своих рук, словно с ним ускользало все то, что люди называют реальность. Томас готов был плавиться в адском огне за все свои грехи, только бы Дилан не переставал так нежно и трепетно целовать.

***

Горячая вода разбивалась острыми каплями, оставляя влажные дорожки на светлой коже. Золотистые волосы уже давно намокли, длинными прядями прилипая ко лбу и шее. Горячие руки заставляли выгибаться, прислоняться на несколько секунд к обжигающе холодной стене и сразу же отстраняться, падая в пучину безумия. Руки Дилана были везде, оглаживали болезненно выпирающие лопатки, скользили по обнаженной груди, задерживались на бедрах. Губы Дилана выцеловывали линии ключиц, заставляя рвано выдыхать и сдерживать последние капли сознания, выбивающиеся из горла вместе со стонами. Томас хватался за сильные плечи, царапая короткими ногтями загорелую кожу, вжимался всем телом в горячее тело другого человека, ловил приоткрытыми губами поцелуи и горячие капли. Дилан был ему всем. Заменял высокое белое небо, уже не так угрожающе покачивающееся над его головой. Связывал их красными шелковыми нитями их души с каждым днем все крепче, узлами и поцелуями скрепляя их миры, давно слившиеся в один не менее безумный. Томас вызывал восхищение. Одним взглядом из чуть прикрытых глаз заставлял глухо рычать, цепляясь зубами за призывно светлую кожу и сжимать в объятьях чуть сильнее, буквально слыша треск хрупких костей. Дилан увеличивал дозу, каждый раз утопая в этом океане все глубже, и не чувствовал никакой необходимости в том, чтобы хоть изредка выплывать на поверхность, глотая спасительно разъедающий легкие кислород. Дилану нравилось тут, на дне. Наедине с Томасом и его сумасшедшим небом. Томас откинулся, вжимаясь спиной в холодную стену и стоном взрывая миллиарды частиц перед глазами. Горячие капли продолжали барабанить по нежной коже, медленно приводя парней в чувство. Горячие капли были единственным, что доказывало реальность происходящего.

***

Дилан всегда пил черный, до ужаса горький кофе по утрам. Иногда, готовя завтрак, он улыбался и шутил, что если умные книжки в грязно-серых переплетах не врут, и он все же попадет в Ад, то его будут варить именно в таком кофе. Обжигающим, горячем, черном и горьком. Дилан любил по утрам теребить края голубых штор и курить, выдыхая дым в смеющееся лицо Томаса. Томас же предпочитал сидеть на подоконнике, положив свои худые ноги на стол, и маленькими глотками пить холодное молоко. Он тоже курил, стряхивая пепел в горшки с цветами и смеясь над дурацкими шутками Дилана. Томас настолько привык к этой хрупкой, как вечно бьющиеся в этом доме чашки, идиллии, что остальное казалось донельзя абсурдным. Томас любил, когда Дилан накрывал ладонью его глаза, обнимая за узкую талию второй рукой, и рассказывал, что видел позади него в окне. Томас любил слушать как холодные темные ночи, разбавляемые крупицами забетонированного снега, сменялись розовато-жемчужным рассветом, как с ветвей деревьев, отрываясь от пока темных крон, срывались такие же тусклые птицы и, раздирая мощными крыльями небо, неслись куда-то вверх. Томасу нравилось вдыхать родной запах и перебирать короткие волосы Дилана, заливисто смеясь, когда тот щекотал своим дыханием его шею. Томас сходил с ума, когда Дилан смотрел на него в упор, чуть растягивая свои потрясающие губы в улыбке, и нежно целовал в лоб. У Томаса останавливалось сердце, когда он слышал шуршание заветного пакета, в котором с каждым разом оставалось все меньше белого порошка, разъедающего сознание. Томасу каждый раз становилось нестерпимо больно, когда он видел тонкую иглу в вене и судорожно сжимающиеся руки. Томасу становилось до тошноты противно от себя самого, от собственной немощи перед своей болезнью и метаниями между двумя мирами. Томас понимал, что еще чуть-чуть, и Дилана затянет навсегда. Но потом... — Ты видишь? — спрашивал Дилан, вглядываясь в его глаза, и мысли рассыпались паззлами на еще мокрый от слез пол, не давая даже призрачного шанса исправить и исправиться. — Вижу, — полушепотом отвечал Томас, падая, падая, падая.

***

Уже ближе к настоящей осени, когда даже самые отпетые модники натягивают шапки на уши и кутаются в теплые свитера с высоким горлом, Томас, цепляясь за запястья, как утопающий цепляется за спасательный круг посреди бушующей стихии океана, заглянул в глаза и, кусая тонкие губы, спросил: — Ты останешься? Дилан выронил сигарету, но поднимать не стал, решив, что столь неожиданные вопросы не звучат просто так. Просто так посреди холодного дня, когда он принес горячий чай и новую книгу Лондона. — Навсегда? — спрашивает Дилан, видя, как дрожат руки Томаса. — Навсегда. — Останусь. — Дилан прячет замерзшие пальцы в карманы джинсов и мягко улыбается, ловя серьезный взгляд своего Томаса. — Тогда заканчивай с этим. — Блондин небрежно кивает на лежащий на столе белый пакетик. Ему страшно, Дилан это чувствует. Он упорно всматривается в родные черты лица, острые скулы, усталые глаза. Дилан понимает, что дрожит всем телом. — Ты этого действительно хочешь? — он не уверен, что его голос слышен, но Томас встряхивает своей лохматой головой и переводит твердый, полный холодной решимости взгляд на парня. — Хочу больше всего на свете. — Ты понимаешь, что тогда я не смогу делить с тобой ту реальность? Ты понимаешь, что ты останешься в своем мире один, — голос Дилана хрипит и срывается, словно они разговаривают впервые. У Томаса грустный и усталый взгляд. — Это только мое проклятье, Дил. Ты не сможешь ценой собственной жизни опекать меня всегда, — Томас сокращает расстояние и кладет холодную руку на шею парню, — но я всегда буду знать, что ты останешься со мной здесь. Дилан судорожно выдыхает, целуя худое запястье, и выводит языком замысловатые узоры. Томас мягко улыбается, позволяя приступу подбираться ближе, заполняя легкие никотином, что делает чувства острее, ярче. Томас прикрывает глаза и шепчет, что всегда будет знать, что Дилан рядом. — В последний раз? — спрашивает брюнет, прикусывая нежную кожу и вглядываясь в искрящиеся глаза. — В последний раз, — утвердительно шепчет Томас, самостоятельно хватая тихо шуршащий пакетик и вкладывая в горячую ладонь Дилана, — в самый последний раз. Дилан улыбается, ловя губами горячие слезы с впалых щек, и крепко обнимает худые плечи, позволяя минутную слабость такому сильному Томасу. Дилану кажется, что он не против того, чтобы сойти с ума, лишь бы только Томас перестал так сжимать его футболку, задыхаясь в беззвучных рыданиях. Дилану кажется, что это до одури неправильно оставлять того, кого ты любишь, наедине со своим острым одиночеством, белым небом, забетонированными словами и призрачными стенами. Дилану кажется, что нет ничего важнее этих объятий. —Ты видишь эти цветные ветра, которые рвутся из-под земли, окрашивая черную траву в пепельно-светлый? Они рвутся, чтобы дотронуться до солнца... —...бегущего по наклонному небу. Его лучи падают на золотистые кроны, отражаясь в хрупких стеклах и звеня, как натянутая струна. — Листья шумят, бьются о горячий воздух и взлетают ясным вихрем, ложась к нашим ногам. — Ветра треплют, трут звуки по металлу людских душ... —...а ты растворяешься в этом, позволяя нотам осесть в твоей душе плотным осадком. — Но я все же остаюсь рядом с тобой.

***

По улицам гоняет ласковый майский ветер, срывая шляпы с неосторожных прохожих, треплет газетные листы со свежими новостями, заставляя старых аристократов, сидящих на парковых скамейках, недовольно ворчать. Вокруг много малышей, заливающихся чистым смехом и таскающим желтые воздушные шары. Томасу кажется, что в небе не одно, а целая дюжина солнц. Он щурится, улыбается и крепче сжимает руку Дилана. Майский ветер разбивается о его футболку с супергероями и треплет по светлым волосам. А может, это Дилан. Томас поворачивает голову, чтобы увидеть, как брюнет поджимает губы в попытке не засмеяться и вопросительно выгибает бровь. — Ты выглядишь настолько счастливым, что мне кажется, что это действительно наша жизнь, — тихо отвечает Дилан на немой вопрос и растягивает губы в широкой, белозубой улыбке. Томас хмыкает и, вытягивая руку, указывает на воздушного змея, парящего в ясном голубом небе. — Я же говорил, что снежные драконы существуют, — торжествующе говорит он. Дилан смеется, обнимая до ужаса счастливого Томаса и тянется, чтобы поймать поцелуй. Тот самый, сладкий, галлюциногенный поцелуй, в котором растворяется любая реальность.