Солнце по крышам ломает дома

Донхэ был странным человеком, это знали все из его окружения, и привычка вечно ходить с раскрытым ртом, казалась мелочью, по сравнению с остальными его странностями. Чего только стоила эта особенность писать справа на лево, да ещё и левой рукой. Этот парень любил смелые поступки, любил риск, и на свете было мало вещей, которые могли испугать его. Странный парень с окраины Сеула редко заводил знакомства и общался с людьми своего возраста. По жизни одиночкой рос, да и люди к нему не тянулись. Зачем? Сам ведь отталкивает. Таких, как Донхэ обычно называли не от мира всего. А как ещё назвать таких людей? Разве что лунатиками. Хёкдже был человеком не менее странным. Немного скрытый и замкнутый парень рисовал так, словно Бог подарил ему свои руки и благословил на прекрасные картины. Излюбленным пейзажем у этого парня было море. Море – как оно есть. Спокойное или гладкое, или лазурное, или в порывах шторма. В его коллекции были сотни картин, без преувеличений. Друзей у таких людей обычно мало. Таких, как Хёкдже обычно называли не от мира всего. А как ещё назвать таких людей? Разве что лунатиками. Судьба ведь существует и конечно она не могла обойти стороной этих людей. Судьба подкинула им встречу друг с другом. Судьба не ошиблась – они поладили. Как, собственно, и полагается лунатикам, они гуляли по крышам. Рискованное и опасное развлечение только для них двоих. Живя на разных концах города, каждую ночь они встречались на одной и той же крыше в центре города. В любую погоду и в любое время года, не было ни одной ночи, когда бы они не встретились там. Эти двое мало говорили, больше молчали. И, как не странно, понимать друг друга без слов оказалось довольно легко. Легче, чем думать над темой разговора и формулировать предложения так, что бы тебя поняли. Им обоим нравились опасные игры. Они бегали по узким скользким крышам. По понедельникам и четвергам играя в салки, а по пятницам в прятки. Каждый раз, рискуя сорваться вниз, они шли на поводу у судьбы. Выходили из дома налегке, не заморачиваясь над вопросами: «в чём?» и «как?». Главное кеды с крепкой шнуровкой и тёплая толстовка, чтобы не замёрзнуть. Иногда Хёкдже нарушал это правило и брал с собой рюкзак, забитый предметами для рисования - пастелью, карандашами, папками с бумагой. Он садился на самый край крыши и рисовал. Рисовал не так и не то, как обычно. Не море, а небо. Небо, какое оно было в ту ночь над его головой. А море... море у него теперь было своё, личное. Восточное, тёплое, спокойное. То, которое бережно укрывало в объятиях со спины, кладя подбородок на плечо, носом зарываясь в волосы Хёкдже, наблюдая за тем, как он рисует. Существовали налаженные маршруты, по которым они часто проходили. Были и любимые – к ним относились самые высокие крыши, с которых город был, словно на ладони. Перебираясь с дома на дом по каким-то воздушным тропам, они наблюдали за тихим и спокойным течением жизни незнакомых людей. Но им она казалась скучной. Такая жизнь – не для этих двоих. Каждую новую ночь они находили новые тропы, пробирались через лазы, слуховые окна, чердаки, по конькам крыш, на страшной для здравомыслящего человека высоте. Но ведь они были не обычными людьми, верно? С каждыми прошедшими сумерками, они всё больше и больше привязывались друг к другу. Их руки всё чаще переплетались, когда они бежали по самому краю, навстречу рассвету, рискуя разбиться. Им совсем не было страшно. Твоя рука в руке того, с кем было бы приятно разделить бесконечность – это самое лучшее, что они могли себе представить. Вскоре наградой за покорение новой высоты, стали горячие поцелуи, обжигающей зимой. Нежные объятия холодной осенью. Прохладные прикосновения летом и слова: «Ты лучшее, что я когда-либо мог полюбить», цветущей весной. Они использовали каждое мгновение, каждую минуту, секунду... Донхэ любил называть Хёкдже ангелом и касаться его пересохших губ, своими губами, сидя на выступе крыши девятиэтажки, чувствуя, как ветер путает их волосы, пытаясь столкнуть вниз. А Хёки любил слушать, как Хэ тихонько поёт ему колыбельную, в то время как с небосвода им светят бесконечные, пыльные звёзды и старушка Луна. С высоты они видели парки и статуи, балконы, пыльные окна, сирень, старые дворики с тусклыми лавочками, песочницу, где дети забыли свои игрушки, дворы, арки, далекие шпили высоток, развешанное белье, колонны, комнатные цветы на подоконниках и тот особенный воздух верхних этажей, то золотой, то серый, смотря по погоде, – который никогда не увидишь в низинах, у тротуаров. И им обоим казалось, что высотки специально строили для них. Для того, что бы они могли почувствовать эту свободу, увидеть этот воздух, зависший белым туманом на восьмиэтажной высоте. Там, на верху, даже дождь стучал по-другому. Безнадёжно растворившись из дневного мира, они полностью жили друг другом и той высотой, которую каждую ночь покоряли рука об руку, и если бы в один из таких моментов, один из них сорвался вниз, прямо в эту тёмную бездну этажей, которая кончалась мокрым асфальтом, другой, без сомнений, прыгнул бы за ним, в пустоту. Без колебаний, совершенно точно. Просто они верили, что за их спинами будут крылья. Крылья, которые они подарили друг другу, просто, однажды, встретившись.