То, что не убивает нас

- Эцио, - голос Паолы звучит глухо, словно через несколько слоев ткани, - Эцио, милый. Её ладонь ощущается на плече, тонкие пальцы несильно сжимаются. - Мальчик мой, ты меня слышишь? Губы словно в корке запекшейся крови, ссохшиеся, слипшиеся. Облизать бы их. - Эцио, дорогой, - пальцы Паолы сильнее сжимаются на плече. Словно закованный внутри тела, Эцио Аудиторе ощущает себя так, будто он невероятно тяжелая субстанция. Неподъемная, неподвижная. Голос доносится откуда-то издалека. Он не может раскрыть рта. Кивнуть бы головой, хоть рукой шевельнуть бы!.. Паола касается его лба прохладными пальцами, прижимает ладонь. - Слава Богу, - выдыхает она почти неслышно. Кажется, кивнуть все-таки получилось. - Эцио, где-нибудь болит? Болит? Если бы болело. Тело будто из металла – бесчувственное, неподъемное. Как клетка, как тиски. В нем душно. Слишком темно. Он роняет голову набок, пытаясь сказать «нет». - Только не смей умирать, Аудиторе, - как-то чересчур истерично дрожит голос Паолы, - не вздумай даже, слышишь меня? Все будет в порядке. Какой там умирать. В голове пелена и думать тяжело, словно после сильного падения или удара. Сил нет даже открыть глаза. Прохладная ладонь Паолы, прижатая к его лбу скоро остается единственным, что чувствует Эцио. Штора на открытом окне отползает в сторону, пропуская в комнату солнечный свет безветренного дня. - Я посылала за тобой ещё утром, - нервно произносит Паола, все ещё смотря в зеркало и вдевая серьгу в мочку уха. Её аккуратные пальцы заметно дрожат. - Меня не было в городе, - доносится из-за отодвигаемой шторы. - Даже спрашивать не буду, где тебя носило, - Паола промахивается мимо прокола в мочке и кидает серьгу на столик, - Ты прочел письмо? - Два раза перечитал, - на улице с шорохом разлетается стая голубей, вспугнутых с карниза. Через распахнутое окно третьего этажа видно, как они поднимаются в безбрежное небо. Паола сжимает пальцами кружево рукава и оборачивается. На подоконнике, подогнув под себя одну ногу, уже сидит мужчина, теребя в руках распечатанный конверт. - И… - она сглатывает скребущий горло влажный комок, - и что ты скажешь? - Я хочу сам осмотреть его. – Мужчина мягко встает и направляется вглубь комнаты. - Гилберт, это ничего не изменит, - Паола пытается выровнять дрожащий голос, - это конец для мальчика. Мужчина останавливается в тени у двери в соседнюю комнату. - Я знаю о чем ты волнуешься, - он оборачивается и скидывает с головы капюшон, - я сам убью его, если все действительно так плохо. - Гилберт… - Паола. – Мужчина неслышно открывает двери. – Зачем ему жить, слепому. - Он на первом этаже, - еле слышно говорит Паола, когда двери уже закрываются. Его снова будят. Это уже не Паола, приходящая очень часто, не девушки, меняющие перевязи на ранах. Это мужчина, и Эцио требуется несколько секунд, чтобы вспомнить, кому принадлежит голос. - Вольпе?.. – с трудом выговаривает он, хмуря лоб. - Проснулся, - вор садится рядом на край недовольно скрипнувшей кровати, - не возражаешь? Эцио чувствует, как твердые пальцы Вольпе касаются его висков, и чуть качает головой. Совсем недавно его так же осматривали, но если вору вдруг захотелось попробовать себя в роли цирюльника, пускай. Не жалко. - Чего ты тут? –голос звучит глухо и слабо, слова даются тяжело. Прикосновения Вольпе ощущаются хуже, когда его пальцы перемещаются к векам. - Пришел поглядеть на героя, ценой собственной жизни защищавшего шлюх, - вор говорит беззаботно, а движения его пальцев Эцио ощущает смазано, словно лицо онемело, - как ты себя чувствуешь? Эцио чуть пожимает плечом. - Не особо. Даже глаза открыть… - он со свистом втягивает воздух, - сил нет. - Значит, сил нет, - внезапно глухо отзывается Вольпе, опуская руки. Эцио кивает, и только потом обращает внимание на перемену в тоне вора. - Что..- начинает он, но его прерывают. -Ты сидишь с открытыми глазами, Эцио. Дыхание срывает резко, как только смысл сказанного осознается полностью. - Нет. – Эцио качает головой, тянет руки к лицу. Нет. Не может такого быть. Просто не может. Дрожащие пальцы касаются уголков влажных глаз. - Не лезь руками, Аудиторе, - Вольпе придерживает его за запястье. Глаза открыты. А он видит лишь темноту. Совершенную темноту. К горлу подкатывает ком, и Эцио глухо всхлипывает. Сквозь бешеный стук сердца в ушах он слышит, как Вольпе уходит из комнаты. *** - Я хочу забрать его. Паола вскидывается и резко встает с кровати, обронив на ковер ажурный платок. Вор вглядывается в её лицо, прищурив глаза, но ни следа слез не находит. - Забрать?.. – безвольным эхом повторяет она, касаясь рукой затянутой горловины платья. - Да. - Лекарь сказал, что он… Вольпе только качает головой и проходит в комнату, поднимает упавший платок, разглаживает пальцами складки гладкой ткани. - Неважно, кто что сказал. Я хочу забрать его. Бледные губы Паолы трогает улыбка. - Возомнил себя волшебником? – Хрипло и горько говорит она. – Или пророком? Чуть склонив голову, Вольпе вкладывает в её ладонь платок и уходит. Только у самых дверей останавливается, не оборачиваясь, когда женщина, нахмурившись, бросает ему вслед: - Надо сообщить Марио. - Не хорони Эцио раньше времени. В этот раз срывается уже мужской голос. Двери неожиданно громко и гулко хлопают, и Паола оседает обратно на кровать, растягивая в руках сухой платок. Она ведь совсем не хоронила его. Но неужели не лучше оставить мальчика здесь. Здесь, где его будут любить и таким. Белоснежная ткань чуть холодит пальцы. Только бы ты не сдержал обещание – шепчет Паола. Вытирает так и не пролившие ни одной слезы глаза и идет к зеркалу. Накрасить губы. Тяжело понять - проснулся или нет, когда видишь только темноту. Эцио тянется потереть глаза пальцами, но пальцы натыкаются на шершавую ткань повязки. Память, приходящая при пробуждении после сознания, немилостиво напоминает о случившемся и в горле снова застревает комок, словно клок шерсти в глотке у кошки. В комнате пахнет совсем не так, как он привык, пока был у Паолы. Вместо сладковатой мешанины запахов духов и кожи здесь ощущается терпкий запах древесины и пыли. Тянет свежим утренним ветром. Эцио опускает руки и лежит так, пытаясь дышать глубоко. Перебарывая рвущиеся из израненной груди стоны и готовые политься из слепых глаз слезы. Его темнота тиха – в комнате нет никого, но он слышит глухое дыхание города за окном, шелест ветра. Он слышит удары собственного сердца. Шорох выдыхаемого и вдыхаемого им воздуха. Стало тяжело определять временные границы. Когда не можешь понять, ночь или день на улице, все сбивается. Он пытается думать о чем-то нейтральном или не думать вообще, но то и дело вспоминают что-то из прошлого. Мастерскую Леонардо. Томное пение волн Венеции, её улочки, её жителей. Свою Розу. Засеянные поля Тосканы, изумрудно-зеленые, и равнины, усыпанные розоватым пустоцветом. Закаты над Флоренцией, её высокое бездонное небо. И сглатывает вязкую слюну, подступившие слезы от неизменной теперь истины. Ты больше этого никогда не увидишь. Ты больше ничего никогда не увидишь. Никогда. Такое страшное слово. Безбрежное море безысходности. Эцио жалеет, что понимает теперь его так хорошо. Что вообще знает это слово. Повязка на его закрытых глаза пропитывается соленой влагой. Он закусывает губу и, раскинув руки на широкой кровати, глухо всхлипывает. Он засыпает через какое-то время, и Вольпе, наконец встав с кресла, стоящего напротив, подходит к кровати и присаживается на её край. Аккуратно снимает с чужого лица влажную ткань и трогает осторожными пальцами тонкие, голубоватые от проступивших венок веки. Слипшиеся в мази и слезах длинные ресницы. Эцио снова болезненно хмурится, отворачивая голову. *** Врач, приходящий постоянно и пичкающий его лекарствами, перевязывающий раны, единственный человек, который разговаривает с Эцио. Вообще единственный человек, который приходит проведать его. И от этого ужасно обидно. Эцио кажется, что он уже умер и его забыли. Хотя, поправляет он себя, так оно и есть, в общем-то. Врача зовут Жан. От него пахнет горькими травяными настойками и вином, у него жесткие пальцы и низкий, грудной голос. Жан много говорит, Эцио редко и односложно отвечает, но Жана вполне устраивает это. Он рассказывает о своих пациентах, о погоде, торговле, женщинах. Раскатисто смеется. Всегда хлопает Эцио по плечу перед тем, как уйти, и говорит: - Будь здоров, красавец. Зачем он это говорит, когда все обстоит так, как обстоит? Эцио уже привык к запаху вязкой мази, которую изо дня в день накладывают ему на и под веки. К матерчатой повязке на глазах. К безвременью. Уже почти научился подавлять то и дело подступающую к горлу омерзительную жалость к себе, сжимающую все внутренности и выдавливающую обильные слезы. Он не может заставить себя привыкнуть только к темноте. И тишине, которая наступает, когда Жан уходит. Время тянется и не кончается. Он засыпает и просыпается, и все одноцветно. Каждая настоящая минута похожа на предыдущую. Каждая предыдущая – на следующую. Он вслушивается. Пытается уловить шаги за дверью, уже прекрасно разбирает, о чем судачат то и дело шныряющие под окнами прохожие. Иногда мимо его комнаты проходят. Но никто не заходит внутрь. К нему. Ему хочется поговорить с теми, кому его отдала Паола. С самой Паолой. Спросить, знают ли о нем Марио и Леонардо. Знают ли мать и сестра. И если знают – почему он все ещё один тут, тонет в своей персональной чернеющей бездне безвременья и безысходности. Он пытается отрицать, но у него слишком много времени на размышления в почти полной тишине. Он задыхается от одиночества и безысходности и не хочет этого признавать. Раскинув руки на теплых от постоянных метаний по кровати простыням, он засыпает и просыпается. Изо дня в день. Его вырывает из густого, растянутого сна тихий звук. Едва очнувшееся сознание тут же рисует образ, и Эцио осознает, что слышит сухой шорох перелистываемых страниц. Откуда-то справа. Осторожный тихий шорох. Он сглатывает и поворачивает голову в ту сторону, пытается сесть на кровати. Потом слышит совсем тихие шаги, шорох одежды. Рядом с ним садятся. Твердая ладонь упирается Эцио в грудь, заставляя опуститься обратно. - Жан говорит, ты предельно молчалив, - тихо и ровно произносит Вольпе, расправляя пальцами измятую рубашку на чужой груди. Эцио шумно втягивает воздух. От вора пахнет солью. Еле уловимо – лампадным маслом и кожей. - Я не хочу с ним разговаривать. – хрипло отзывается он, с внезапным сожалением ощущая, как Вольпе убирает руку с его груди. Голос с непривычки непослушный и срывающийся. Эцио слышит, как Вольпе закрывает книгу. - Тогда, может быть, со мной захочешь? – вкрадчиво интересуется вор. Да, да. Поговори со мной, и говори долго, не уходи никуда. Быть одному – слишком невыносимо. Не чувствовать никого рядом, забыть, что значит ощущать чужое прикосновение – невозможно. - Сколько я уже здесь? Вольпе садится удобнее, снова шуршит ткань. - Десять дней. Почти десять дней. – Спустя пару секунд отвечает он. Эцио приподнимается на локтях, повернув голову в ту сторону, где должен быть вор. Он забывает, как именно хотел спросить об этом, но говорит, не пытаясь больше формулировать. - Лучше смерть, чем ещё десять таких дней. Собственный хриплый голос кажется ему сухим и безжизненным. Безысходность подкатывает к горлу очередным комком. Но Вольпе тихо усмехается. - Обойдешься, Аудиторе. – В звучании его голоса Эцио слышится улыбка. Вольпе снова шуршит страницами, затем усаживается на кровать поглубже, упираясь теперь теплым бедром в бок Эцио, вдыхает и начинает читать. Вслух. Он читает, пока Эцио не засыпает, убаюканный сказками и мягким спокойным голосом. Он уже тысячу лет не читал сказок. Вольпе устало закрывает книгу и ещё долго сидит на кровати, вглядываясь в совсем мальчишеское лицо Аудиторе. «… я буду ждать твоего ответа, Эцио, потому как беспокойство о тебе снедает меня. Будь храним Святой Девой, мой друг. Искренне твой, Леонардо Да Винчи.» Вольпе ещё раз складывает письмо пополам, проводит пальцами по линии сгиба и вкладывает обратно в конверт. Он закрывает ящик с письмами, когда приоткрытая дверь в комнату открывается полностью. Жан, в неизменной мантии и с маской подмышкой садится напротив стола. - Вы хотите спросить, как дела у мальчика, - улыбаясь нахально, говорит он и ставит на стол свой короб с инструментами и лекарствами. Вольпе приподнимает брови, в жесте небрежного подражания улыбается ровно так же нахально и нагло, и садится напротив Жана. Он поднимает глаза на врача, и его лицо становится похожим на восковую маску с глубокими морщинами вкруг глаз и в уголках рта. Серьезные и яркие глаза смотрят строго. - Хочу. – Вольпе облокачивается на спинку стула, положив ногу на ногу, и не открывает взгляда от лица Жана. – Расскажи мне. Жан разводит руками с потертыми манжетами, грубыми пальцами раскрывает бляхи на коробе и выкладывает на стол пузырьки с порошками, жидкостями и смесями. Все это безразлично Вольпе настолько, что он позволяет себе прикрыть глаза, пока Жан в своей многословной прелюдии об ушибах и потерях зрения от них не доходит, наконец, до Эцио. Пересыпая на глаз в пустые пузырьки мерной серебряной ложкой зловонные порошки и смешивая их, приготовляя очередную порцию препаратов, Жан лишь изредка поднимает голову, чтобы бросить взгляд на Вольпе. Оценить степень интереса, с которым его слушают. Вор сидит, скрестив руки на груди, и в выражении его воскового лица, в линии сомкнутых губ не читается ничего – ни интереса, ни отвращения. Жан сегодня не говорит Вольпе ничего нового, ничего из того, что вор не знал бы и сам. Когда он закупоривает плотной крышкой последний пузырек, Вольпе позволяет себе встать и вернуться к ящику с письмами. Жан застегивает звенящие бляхи на коробе. - Я все ещё считаю, что ты шарлатан, - говорит он под скрип выдвигаемого ящика, и даже спиной ощущает, как Жан осклабился, - двенадцать дней, которые ты сулил, уже на исходе. - О, - слышится со смешком, - это был самый лучший вариант. Потребуется больше времени. Если вам, конечно, нужно, чтобы мальчик видел. Если нет – я уйду хоть сегодня. Вольпе усмехается, но не оборачивается к стоящему у дверей врачу. - Ты уйдешь ровно тогда, когда вернешь ему зрение. Тогда же получишь плату. А на сегодня избавь меня от своего общества. - С великой радостью, мессер, - насмешливо отзывает Жан и тут же хлопает дверью. Вольпе складывает в стопку письма, которые доставили Эцио. Письма, которые сам Эцио прочесть не может. Сейчас их лишь семь, но, разглаживая пальцами грубую бумагу конвертов, Вольпе знает, что будут ещё. Он не отвечает от лица Эцио ни на одно из них, и отдаст их Эцио ровно тогда, когда он будет способен сам дать на них ответ. Хотя ответ тогда может уже не понадобиться. Письмо от Да Винчи передали утром и незапечатанный сургучом конверт больше походил на вместилище любовной записки, чем на бумагу, впитавшую беспокойство и страх. Если остальные скоро отчаются или предпочтут более решительные меры, то – Вольпе уверен, - от Да Винчи придут ещё письма, которые он по непонятной причине не станет зачитывать Эцио. *** Дом полнится людьми. Федерико проталкивается меж нарядных гостей, цепляя дам за юбки, отвешивает неуклюжие поклоны и наконец хватает за руку его, Эцио, сидящего на ступени лестницы. - Дядя приехал, - говорит он, улыбаясь широко, - отец зовёт нас к себе в кабинет. В шуме веселых бессмысленных разговоров и шороха тканей, шагов и смеха, Эцио подается навстречу Федерико, вставая с лестницы. - Зачем? – Спрашивает он. - Дядя там? - Да. И ещё люди. Они пробираются сквозь лес юбок и накрахмаленных тряпок, запаха духов, и люди, пришедшие в их дом, кажутся такими высокими, и все, кажется, следят за ними – за Федерико и Эцио, пытающимися в этом океане из смеха и тканей добраться до двери в отцовский кабинет. А там, в оббитом деревянными панелями кабинете, с тяжелым столом и коврами с коротким ворсом, пахнет пылью и чернилами, кожей и чем-то ещё, таким свойственным их дому. Мужчины, смеющиеся вместе с отцом, оборачиваются к вбежавшим мальчишкам, и блеск глаз одного из них привлекает внимание Эцио. Рядом стоит Марио, раскрывающий объятия племянникам, каждый из которых едва ли ростом достает ему до пояса. После ярких цветных всполохов сна темнота реальности кажется вымышленной, и Эцио тянется потереть глаза. Но под пальцами оказывается ткань повязки, утверждая неутешительное настоящее. - Он отказывается есть, это не поспособствует ничему хорошему, и выздоровлению в том числе. – Важно говорит Жан, складывая пухлые руки на округлом животе. Вольпе на секунду закрывает глаза, кляня про себя тот день, когда так не вовремя оказался далеко от Флоренции и не получил тревожных записок Паолы. Все могло пойти иначе, если бы не пыл и вера в неуязвимость и всесилие, с которыми Эцио ушел к Санта Кроче защищать честь тех, у которых чести не было вовсе. Были только шелковые платья и краеугольные острия спиц в ярких веерах, один из которых Паола со щелчком захлопывает и убирает от лица, когда Жан уходит. Она хмурится так сильно, что меловая пудра собирается в морщинах на лбу. - Поговори с ним, - небрежно говорит Паола. Но плохая актриса в горе становится еще хуже. В ледяном тоне её слов больше безысходной тоски, чем безразличия. И Паола это тоже хорошо ощущает. - А если надо – корми его с ложки, Гилберт, - она поднимает голову, чтобы на секунду пронзить Вольпе взглядом узких глаз. - И ему нужен цирюльник, а не болтун и бездельник. Фра Антонио, он… - Я наслышан, - голос Вольпе звучит устало, и это заставляет Паолу скривиться (она знает, что сама бы не устала, останься заботы об Эцио на её плечах), - и обращусь к нему, когда потребуется. - Сейчас, конечно, Эцио врач не требуется, - ядовито шепчет Паола, разворачиваясь к дверям, и останавливается, уже почти выйдя из комнаты. – Если не доверяешь тем, кому доверяю я, Гилберт, доверься тому, кому доверяет Эцио. Леонардо Да Винчи тоже умелый врачеватель. Вольпе, давя волну горького бессильного гнева от правоты Паолы, только чуть опускает голову в мнимом поклоне. - Мои люди проводят тебя, на всякий случай. – Улыбка выходит кривой. Паола же вздергивает подбородок, бросив злое «не стоит», и хлопает дверьми. В комнату Вольпе входит как раз тогда, когда Эцио ощупью пробирается вдоль стены, спотыкаясь на ровном полу. Ловя его под локоть и уворачиваясь от моментального удара в живот, Вольпе улыбается, хватая Эцио за вторую руку. - Ты совсем извелся здесь, - говорит он, чтобы успокоить напрягшегося, словно изготовившаяся к прыжку кошка, Эцио. - Ещё бы, – почти радостно выдыхает Эцио, - который сегодня день? - Четырнадцатый. Вольпе ведет его аккуратно, как ребенка, учащегося ходить, удерживая сзади под локти. У кровати Эцио садится на смятые простыни. Рукой шарит, нащупывая спинку. - Я скоро сойду с ума здесь. Эцио выдыхает судорожно и ложится, растирая пальцами лоб. - Скорее умрешь, если не будешь есть. Измятая светлая рубашка собралась и сбилась на рукавах почти у самых локтей, и видно заживающие глубокие ссадины от падения. Вольпе вспоминает о мази, которую оставлял ему Жан для Эцио. Мазь, которая помогает быстрому заживлению ран. Она так и осталась лежать где-то в его кабинете, наверняка даже в ящике с письмами. Эцио кривится, всем своим видом давая понять, что он думает о еде и способе её приема в настоящем его положении. Как упорно он пытался освоить столовые приборы в первые дни, и с какой регулярностью промахивался мимо стоящей перед ним тарелки, - Вольпе это очень хорошо помнит. Как он глубоко вздыхал, пытаясь унять злобу от бессилия, наверняка думая, что те, кто рядом в комнате и кого он не видит, смеются над его слабостью. Наверное, Эцио вслепую легче научится владеть клинком, чем есть. - Кормить тебя с ложки, Эцио? Усмешка в тоне Вольпе вспарывает что-то внутри, как иголка, и Эцио представляет себе его глаза сейчас, сощуренные, живые и яркие. Такие же, как глаза молодого друга отца из сна. Странное неуместное смущение заставляет Эцио отвернуться, и незаданный вопрос продолжает точить его изнутри, разъедая предположениями, догадками, ни одна из которых не является верной. Четко сейчас, после возвращение цвета хотя бы во снах, Эцио ощущает только то, что хочет вернуться к Паоле. Чтобы иметь возможность говорить, не таясь, и звать к себе, не боясь почувствовать это неуместным. Не испытывая смущения, которое преследует его постоянно, когда рядом Вольпе. Записка от Паолы, больше похожая на тонкое угрожающее письмо, заставляет Вольпе наконец собраться с мыслями и силами. Он выводит короткое лаконичное послание для Марио и запечатывает конверт, в который оно вложено, сургучом с краденой печатью чужого знатного дома. И когда письмо передано гонцу, остается надеяться только на то, что деятельный Марио все же доверится Вольпе. И сочтет за лучшее не говорить всего полностью матери и сестре Эцио. Вольпе почти верит в сознательность и понимание Марио, но беспокойное его отношение к Клаудии, способной оказать на дядю давление – у неё всегда был слишком твердый и несгибаемый характер, и непрошибаемая уверенность в собственной правоте, - её личные качества, сплавленные с любовью к брату, все это беспокоит Вольпе. Задумываясь над этим, он просит Паолу написать ещё одно письмо, адресованное уже Марии, и в нем обтекаемо объяснить причины отсутствия сына. Вольпе все же удается добиться, чтобы аккуратной рукой Паолы было выведено слово «болезнь» и не знаком больше о том, почему Эцио не является и не пишет. Паола обещает положить все силы на то, чтобы все было хорошо, как раньше. В полутьме её пропахшей духами и цветами комнате, при единственной зажженной перед ними на столе свече, склонившийся над пишущей Паолой Вольпе следит за каждой начерченной ею буквой. И когда она заканчивает обещанием сделать для Эцио все, Вольпе видит, что в её глазах стоят слезы. - Они доверяют моему слову, - Паола смотрит на высыхающие чернила, когда Вольпе берет письмо со стола, - и если ты заставил меня им лгать, Гилберт… Её пальцы, сжимающие ручку кресла, белеют. Она смотрит на то место, где лежало письмо, не поднимая глаз. - Ложь – часть твоей профессии, - жестко отвечает Вольпе, - но за эту ложь отвечу я. Можешь не волноваться. Паола задувает свечу, чтобы не было видно проступивших на глазах слез досады и ненависти к себе. Она не должна была соглашаться. Как раньше уже ничего никогда не будет. Рассвет застает Вольпе у постели Эцио. Жан, вошедший в комнату под громкий скрип дверных петель, прекращает насвистывать, и его удивление быстро сменяется ехидством. Он только открывает рот, когда Вольпе, невесть как оказавшийся рядом, крепко и больно хватает его худыми жесткими пальцами за локоть. - Не буди его, - шепчет он почти в самое ухо оцепеневшему Жану и уволакивает за собой из комнаты. Только когда проснувшийся Эцио сидит на кровати, неловко пытаясь собрать рассыпавшиеся волосы в хвост на затылке, перевязав лентой, Жан заходит к нему. - Ты опять не ешь, парень, - вместо приветствия говорит он Эцио, придвигая к кровати стул, - так я ничем не смогу тебе помочь! Эцио ухмыляется. «Словно ты с самого начала мог мне чем-то помочь.» Свежая повязка на опухших от мази веках ничем не отличается от предыдущей, когда трогаешь её пальцами. Бессмысленная болтовня врача кажется монотонной и повторяющейся, вроде вчера и позавчера он говорил то же самое. Эцио хочет спросить о Вольпе, приказать Жану позвать его. Но вовремя понимает, что вполне вероятно Жан знает Вольпе под другим именем. Своё берут и неуверенность, сопряженная со смущением. И остается только ждать, когда вор сам решит придти. - Скажи мне, - Жан гремит склянками и инструментами, - как ты себя чувствуешь? Головные боли прошли? Как и рези в глазах. Уже ничего не беспокоит, даже ходить получается самому, и скоро, возможно, когда он наткнется на дверь из комнаты, она окажется незапертой. Жан хлопает по плечу и прощается привычными словами. Новый сон, как перчатка, брошенная к ногам из прошлого. Эцио не помнит лиц, помнит только тихий насмешливый голос того, кто вел его домой после драки, смеясь и придерживая за плечо. Это настолько знакомо и узнаваемо теперь, что Эцио, склеивая воедино все осколки, все же решает спросить, дабы получить недостающую часть. Вольпе с очередной книгой сидит на его кровати и почти бесшумно перелистывает страницы. Он принес с собой с улицы запах цветущих деревьев и выделанных кож. Почему-то от его рук снова пахнет горьким сургучом и церковным свечным воском. - Ты был другом отца? – Спрашивает он, и почему-то решает пояснить. – Мне снится прошлое, и там вы знакомы. Вольпе откладывает книгу и убирает пальцы Эцио от повязки на глазах, которую он начал было теребить. Короткое прикосновение ещё больше убеждает Эцио в том, что в прошлом эти руки тоже его касались. - Да, - Эцио кажется, вор смотрит на него неотрывно, и от этого неосознанно отворачивает в сторону голову, - Джованни был мне близким другом. Этого достаточно. Эцио кивает, чуть улыбаясь. Простая мозаика выстроена теперь, по его мнению, четко и верно. Основанная на чувстве долга и почти родственном отношении к семье друга, он почти полностью угадывает и объясняет для себя чужие мотивы. Усталые чуткие пальцы Вольпе Эцио чувствует совсем рядом со своими и накрывает ладонью, На несколько секунд. - Спасибо, - с улыбкой говорит он. Вольпе неслышно смеется и вновь принимается за книгу. *** Девушки провожают его к дверям в комнату Паолы, неслышно обступив ярким полукругом. Они идут бесшумно и легко, двое обнимают Вольпе за руки, перешептываясь между собой и мелодично тихо смеясь. Но когда из комнаты выходит Анна, расправляя на шее и груди тонкий прозрачный шарф, девушки замолкают, нервно вглядываясь в лицо помощницы хозяйки. - Не стоит здесь шуметь, - негромко властно говорит она, затворив за собой двери, - разбудите. Под её строгим взглядом Вольпе проходит в комнату, чтобы оставить на парфюмерном кривоногом столике у кровати письмо. За опущенным полупрозрачным пологом балдахина бледная Паола с ярко очертившимися кругами у глаз лежит на боку, одетая в богатое алое платье. Она кажется мертвой, только тонкие ноздри едва видно трепещут, когда она дышит, да невидно вздымается утянутая корсетом грудь. На её столе рядом с ювелирной шкатулкой лежит письмо в знакомом желтом конверте. Вольпе перебирает, осторожно приподнимая пальцами, сложенные под ним бумаги. Даже под взглядом недовольной Анны, ему удается незаметно спрятать в рукав это письмо и две записки, ловко спрятанные рядом со шкатулкой. Один из наиболее ярких талантов Паолы – если исключить гибкий ум и умение потрясающе правдиво лгать, - это ловкость в воровстве. Даже действуя чужими руками, она способна благодаря точным планам и распоряжениям, продуманным до абсурдных мелочей, умыкнуть хоть исподнее с епископа на праздничном богослужении. Что же удивительного в оказавшихся на её столе письмах, адресованных вовсе не ей? Вольпе злит не столько сам факт, что она снова перехватила его письма. Хотя тут стоит разобраться и выяснить все – за доставку именно ему этого желтого конверта с письмом от Да Винчи, адресованного Эцио, Вольпе пришлось заплатить. Как и за доставку других писем, предназначенных Аудиторе. Но это вызывает лишь любопытство и восхищение тонкостью и умением Паолы добывать то, что предназначено не для её глаз. Записка на свернутом втрое тонком листе – причина впившихся в ладони ногтей. Вольпе даже не разворачивая уже знает, кому и от кого этот лист. Ему кажется, он даже чувствует запах вербены, обычно присущий пальцам отправителя. Вольпе может поверить, что остальные письма Паола отдала бы ему, или хотя бы показала их с усмешкой, дабы позлить. Но эта записка, спрятанная, прикрепленная к высокому дну шкатулки для драгоценностей, вряд ли когда-нибудь попала бы к нему в руки. Внутри неё чернилами выведено тонко, аккуратной и твердой рукой. «Хочу увидеть тебя.» Оборвавшееся сердце шумит и щемит. Сколько дней уже прошло с тех пор, как в руки Паолы попало это послание? Слюна враз становится горькой и вязкой, усталость такой сильной, что валит с ног. Вольпе опускается в кресло, расстегивает тугой ворот одежд. Слишком усталый, он в скорбной решительности смотрит на заглядывающее в окно солнце, все ещё висящее высоко. Когда Жан накладывает мазь под веки, Эцио снова кажется, что плотно и душно обхватившая его темнота стала реже, словно в ней проступили очертания и отблески. Это смутное ощущение, осознание восприятия гаснет и меркнет, задушенное скептицизмом Эцио. «Показалось.» с полной уверенностью говорит он себе, вновь окунаясь с головой в ставшие привычными размышления и сожаления. Жан удовлетворенно улыбается, заметив, как дернулись и опустились плечи Эцио. Он закрепляет концы повязки и напевает глупую простую песню, передающую его веселое настроение. Если бы Эцио был внимательнее, он бы заметил, что обманчивое ощущение восприятия света появляется каждый раз, когда Жан снимает с его глаз повязку. Словно тонкие веки просвечивают и пропускают свет. Выставляя на стол перед хмурим Вольпе склянки с мазями, Жан самодовольно улыбается и продолжает насвистывать. - Ваше бахвальство, мессер, надоело мне до такой степени, что я сегодня же вас оставлю, - говорит он и нагло улыбается в лицо удивленно поднявшего глаза вора, - перед закатом смажьте мальчику веки ещё раз сами, и утром повторите то же самое. Вольпе поднимается со стула, оторвавшись наконец от своих дум и удивленно смотрит, как Жан уходит к дверям, пытаясь одной рукой закрепить ремни маски на затылке. Его наглость в высшей степени обескураживающа, но Вольпе, доверявший врачу только опираясь на свою непоколебимую веру в чужое слово (слово, веря которому раньше он не раз ошибался, но прощал, и вера в которое была обеспечена скорее личными симпатиями, нежели какими-то иными выгодами, за что он часто себя ругал, но ничего поделать не мог.) решил его не останавливать. - Исцеление не удалось? – пытаясь придать голосу насмешливости, спрашивает он. - Не мне судить, - с улыбкой, которая задумывалась как загадочная, отзывается Жан, останавливаясь у двери, - позаботьтесь о мальчике, мессер. Вольпе улыбается, не сводя с Жана глаз. В чужом голосе нет ни безнадежности, на которую он изначально списал поведение Жана, обусловленное, по былому мнению Вольпе, отчаянием из-за невозможности вылечить Эцио. Жан вполне доволен жизнью и его сытая плавность движений, твердость позы и изгиб улыбающихся губ красноречивы в своем свидетельстве о том, что он не отступается от тела неизлечимого больного, поняв тщетность попыток и несостоятельность своих умений. Он скорее уходит победителем от гроба воскресшего Лазаря, словно Иисус. - А ты позаботься о себе. – Жан даже с занятыми руками умудряется поймать брошенный ему кожаный мешочек с монетами. – Считай это платой за потраченное время и медикаменты. - Значит, слухи о вашем странном благородстве все же имеют под собой некую основу, - усмехается Жан, исчезая в дверном проеме, - прощайте, мессер. Вольпе опускается обратно на стул, оправляя рукава и манжеты. Солнце ещё высоко, и если ориентироваться на то время, когда Жан обычно приходил к Эцио – есть ещё пара часов. Как и до заката. С трудом уняв мелкую нервную дрожь, Вольпе складывает ноги на стол и скрещивает руки на груди, откидываясь на спинку стула. Хорошо бы эти несколько часов проспать. Но заснуть у него не получается – в последнее время бессонница стала привычным делом. И это уже похоже на болезнь. Смятение сменяется смущением, когда пальцы Вольпе снимают повязку с глаз. Эцио чувствует, что хмурится, но поделать ничего не может. - Так что случилось с Жаном? – чтобы разрядить собственное напряжение, спрашивает он. Вольпе сосредоточенно растирает вязкую мазь меж пальцев, соображая, каким образом наносить её под веки Эцио. - Его хрупкая сущность не вынесла нашего плебейского общества, и он поспешил откланяться, - спокойно сообщает он, и касается пальцем нижнего века Эцио, - открой-ка глаз. Зрачок расширяется, и Вольпе разбирает это даже в темной комнате. Поведение Жана становится понятным, накатывает странный жар и необъяснимое чувство восторга. Жан подтвердил чужие слова, в которые Вольпе хватило безответственности и привязанности поверить. Эцио чуть дергается под его руками, не понимая, почему вор замер. По отсутствию звуков он делает вывод, что дело не в возне в медикаментах или чем-то ещё. Значит, Вольпе просто остановился, но для обычного осмотра он уже слишком долго придерживает Эцио за подбородок, заглядывая в слепые глаза. Тьма успевает смениться почти прозрачной серостью, когда Эцио, не выдержав, зажмуривается. Пальцы Вольпе тут же отпускают его подбородок, чтобы через секунду вернуть повязку. - Сегодня хватит и так, - Эцио кажется, Вольпе говорит чересчур быстро, не так, как обычно. – Утром увидимся, Аудиторе. Эцио кривится от насмешки, послышавшейся ему в обыденном раньше «увидимся» и ложится обратно на кровать. *** Заходящее солнце заливает лучами тонущую в подступивших глубоких тенях рыночную площадь. Вольпе останавливается у арочного входа, стараясь успокоить сбитое бегом дыхание. Мелкая дрожь же усиливается. Среди уходящих торговцев, закрытых лавок, укрытых на ночь под навесами, он шарит ищущим взглядом. В густых теплых сумерках, тот, кто нужен ему, ждет у арки в другой части рынка, облокотившись о колонну. Ступая быстро и неслышно (Вольпе кажется, что сердце у него в груди стучит громче, чем раздается звук его шагов) он подходит ближе, улыбаясь, и склоняется в шутливом поклоне. На Никколо камзол темно-зеленого цвета, и в подступающей темноте он кажется почти черным. - Давно ты ждешь? – Вольпе подходит ближе. На тонких губах Никколо появляется улыбка. - Не первый день, - отвечает он, делая шаг со ступеней, задавая направление для их прогулки. – Можешь не объяснять причин. Вольпе благодарно кивает, но догадывается, что Макиавелли уже обо всем знает. - Тот врач, что я советовал тебе, - напоминает Никколо, сворачивая в проулок. - До сих пор не понимаю, где ты его взял, - Вольпе поворачивается, смотрит на чужие острые скулы и ямки на щеках, прорезавшиеся из-за улыбки тонких губ, - но он помог. - Даже во Флоренции есть то, о чем ты не знаешь, Гилберт, - тихо усмехнувшись, удовлетворенно отзывается Никколо. Его руки сцеплены за спиной, тонкие острые пальцы переплетены. Больше они не разговаривают. Когда на туманном ночном небе неуверенно серебрится луна, очередной проулок сворачивает и упирается в рыночную площадь, опустевшую и пронзительно тихую. - Сегодня прекрасная ночь, - наконец выдыхает Никколо в тишину, - я рад, что все же смог тебя увидеть. Вольпе подавляет желание схватить его за рукав, удерживая, когда Никколо разворачивается, чтобы уйти. - Я должен тебе, - почти отчаянно говорит он, громче, чем собирался. - Я помню, - Макиавелли едва поворачивает голову, - проводи меня. За ещё немного времени в твоем обществе можно простить этот долг. Горделивое восклицание, что жизнь Эцио дороже подобной мелочи, Вольпе проглатывает и отвечает полупоклоном. Молчать им больше не о чем, более того – молчание становится нестерпимым, требуя действия уже, а не слов; Никколо заводит пустой разговор, больше похожий на монолог о Флоренции в общем, и светлейших Медичи в частности, словно чтобы не дать пальцам Вольпе коснуться его собственных. Остаток ночи Вольпе слоняется по городу, наслаждаясь отсутствием мыслей и тяжести, под весом которой он задыхался последнее время. У дверей одного из домов в центральном квартале он находит беспокойно мнущегося с ноги на ногу Да Винчи. Утро промозглое, солнце только показывает первые лучи, и улицы пока пустынны. Поэтому Да Винчи тоже замечает беспечно идущего Вольпе. Нервно оглядываясь по сторонам, словно заговорщик, он пускается почти бегом навстречу вору. По выражению его лица Вольпе понимает, что сейчас у него спросят. И уже, не без удовольствия, изобретает план на это утро, потому что угадывает сказанное Да Винчи почти дословно. - Вам известно что-либо об Эцио Аудиторе? – Замирает перед Вольпе замерзший и явно тоже не спавший ночь (и, возможно, не одну) Леонардо, неловко обнимая себя одной рукой. Разбуженный Эцио садится, шаря рукой в воздухе перед собой. Вольпе приходится удержать ринувшегося было к кровати с восклицаниями Да Винчи. - Снимите с него повязку, - говорит он доверительным тоном, глядя в озера удивленно расширившихся голубых глаз, - сейчас. Давайте. И Леонардо повинуется. Уйдя от ищущих рук Эцио он садится на край кровати и, прошептав тихое «Подожди немного.», заставившее Эцио задохнуться и замереть на несколько секунд, развязывает повязку, снимает её. Вольпе тут же распахивает плотные шторы на широком окне и комната заполняется ярким свежим светом утреннего солнца. - Открой глаза, - командует он, - сейчас же открой глаза, Аудиторе! Эцио зло вздергивает голову и распахивает глаза, чтобы в следующую секунду их зажмурить. На его лице появляется непередаваемое выражение, шок, смешанный с удивлением и неверием. Он снова поднимает веки, в этот раз осторожно, медленно. Прищурившись, смотрит на сидящего рядом Да Винчи, удивленного происходящим, но старающимся не подавать виду. - Леонардо! – Эцио тянется к нему, крепко и порывисто обнимает, заставляя Да Винчи нервно выдохнуть. Он гладит чужую спину не закрывая глаз, и, сощурившись глядя на Вольпе, совершенно счастливо улыбается. - Вольпе, но как? Я же, я… - Ты прозрел, - не допускающим возражений тоном отвечает Вольпе, поворачиваясь к двери, - чудо как оно есть. - Спасибо, - Эцио отпускает Да Винчи, но не сводит взгляда с вора, - я обязан тебе, Вольпе. - Рассчитаемся как-нибудь, Аудиторе. Уже из-за закрытой двери Вольпе слышит, как Леонардо со смехом сообщает Эцио, что ему неплохо бы побриться. - В моей постели удобнее спать? – Пальцы, пахнущие вербеной, убирают прядь волос со лба, прикосновения прохладно, и Вольпе открывает глаза. Он не отвечает, только улыбается, когда Никколо проводит пальцами по его щеке. От него бесполезно что-то скрывать, хранить какие-то секреты, таиться, прятаться. Он словно читает, как читают ведьмы по крови и ладоням, и видит насквозь, если не глубже. Мотивы, причины, угадывает решения. Даже чувства. Поэтому уже знает, сколько времени Вольпе не спал, пока, наконец, не забылся в чужих холодных простынях. И, наверное, поэтому Никколо не против. Он садится за стол, спиной к Вольпе, листает книги, скрипит пером по бумаге, трет пальцами лоб и острый подбородок – Вольпе не видит этих движений, но помнит их наизусть. - Как дела у Паолы? – Внезапно спрашивает Никколо, не отрываясь от письма. - Она зла на меня, - ворочаясь, пожимает плечами Вольпе. - Новость об Эцио должна изменить это. – С интересом отзывается Никколо. – Поэтому ты сейчас в моей постели, а не в её? Вольпе хмурится, отворачиваясь. - Ты знаешь и так, - нехотя говорит он. - Конечно, знаю, - Никколо оборачивается к постели, улыбаясь тонко, - именно поэтому спрашиваю. - Ты не веришь моим словам. - Зато ты слишком веришь моим, Гилберт. Скрипят ножки отодвигаемого стула, и Вольпе различает тихие шаги. - Спи, - Никколо садится у кровати на пол, проводит раскрытой ладонью по чужой напряженной спине. Если он знал – думает Вольпе, закрывая глаза, - о том, что Жан сможет помочь Эцио; что Паола перехватит записку и придется ждать несколько дней; о отношении Паолы в общем к этому всему и к вере Вольпе в его слова по поводу Жана в частности. Он словно предугадал все. Тогда он должен знать и о том, что Вольпе не перестанет верить его словам. Не сможет, как не могут перестать верить в Бога и Дьявола. - Ты же все знаешь, - засыпая, шепчет Вольпе. - Спи, - повторяет Никколо тише. Никколо искренне надеется на светлые чувства Эцио к тому, кто вытащил его из бездны тьмы. Слушая мерное дыхание Гилберта, он прижимается лбом к его плечу, закрывая глаза. «Живи долго, Эцио Аудиторе. Потому что той жизнью, которая снова есть у тебя, ты обязан мне.»