Часы

Настенные часы тикают тихо-тихо. С каждой отмеренной секундой Ниа физически чувствует, как укорачивается, обрезается их и без того наверняка короткая жизнь. Во всём мире сейчас май. В Вамми-хаусе тоже май. По стерильной комнате бродит тёплый ветер, проникнувший в приоткрытое окно. Колышется прозрачная занавеска. Солнечные лучи пятнами окропляют пол. Скоро ужин. Ниа прислушивается, как часы превращают день в вечер. Секунды измеряют их существование, каждое крохотное деление на циферблате — отдельная маленькая жизнь. Но Ниа счастлив, так счастлив, что все эти жизни они тратят на один весенний вечер. Он медленно вдыхает полной грудью запах, прилетевший с улицы, и так же медленно выдыхает, чтобы не тревожить резкими движениями Мелло, лежащего пластом прямо на нём. Но тот всё равно замечает это и крепче стискивает руками его грудную клетку. «Я запрещаю тебе дышать этим воздухом». «Запрещаешь?» «Запрещаю». «Чем мне тогда дышать?» «Мной». — Не пойдём на ужин, — бормочет Мелло, не разлепляя глаз. Прижавшись ухом к груди Ниа, он слушает гулкие размеренные удары внутри. Странно. Когда Мелло не находится в непосредственном физическом контакте с ним, ему кажется, что тело Ниа также безмолвно, как и он сам. Как ожившая статуя. Каменная и холодная. Ниа не протестует. Ему и самому не очень хочется есть. Мелло вздыхает. От Ниа пахнет свежевыстиранным бельём, словно он всегда безукоризненно, неестественно чист и не имеет собственного запаха. Тёплый, чистый и беззвучный. Дурацкий Ниа. Мелло наблюдает за своими мыслями, кружащимися в неторопливом танце, не в силах поднять голову. — Какого чёрта, Ниа. Ниа вопросительно касается носом его макушки. Пускает в растрёпанные волосы тёплый выдох, отстраняется. — Какого чёрта я люблю тебя, когда должен ненавидеть. — Ты сам придумал эту ненависть. Мальчишка с глазами, полными ярости и бешенства, — таким Ниа привык видеть Мелло с детства. И когда он орёт о каком-то «вечном состязании» между ними, и когда едва сдерживается, чтобы не заехать безэмоциональному однокашнику по почкам, и когда впивается в его губы, кусая до крови, с силой оттягивая белые волосы. — Ты сам придумал эту ненависть, — повторяет Ниа. — Ты сам придумал соревнование. Наша задача — не выяснять, кто лучший. Наша задача — быть лучшими. «…вместе». Как две части одного пазла. Как Ян и Инь в даосизме. Именно этого и хочет L. Он знает, что выбирать одного из них не имеет смысла. Это же понимает и Роджер, и Ватари. — Я никогда этого не пойму, — неслышно ворчит Мелло. Ниа поднимает бледные руки, до этого свободно покоящиеся на кровати, и скрещивает их у Мелло за спиной. — В этом вся проблема. Солнце, клонящееся к горизонту, золотит соломенные волосы, путается в ресницах. Мелло морщится, жмурится и наконец поворачивает голову и утыкается носом Ниа в грудь. Сквозь щели между пуговицами белой рубашки Ниа чувствует его дыхание, тёплым пятном расползающееся по коже. — Но ведь ещё есть время, — шепчет Мелло. — Есть… Ниа прислушивается к настенным часам. Отдалённое тиканье вплетается в близкое неровное дыхание. Сегодня пятое мая. Да, время ещё есть. Ровно полгода. Гул детских голосов и звон где-то вдалеке, за запертой на ключ дверью, оповещают о начале ужина. У Мелло наверняка есть с собой шоколадка, он поделится ей с Ниа. В Вамми-хаусе весна, тринадцатая у Ниа, пятнадцатая у Мелло. Пятна света играют на белой и чёрной одежде. Прохладный ветер и горячие губы на тонкой коже, под кожей, в самое сердце: — Я постараюсь… Ещё на секунду меньше. Ещё. И ещё. Ровно полгода. Мелло должен успеть.

15 марта 2011