Лезвия

Куроко ненавидит себя за это. Он не может остановиться. Он слишком слаб. Куроко ненавидит воскресенья. Он один, абсолютно один в трехкомнатной квартире, но ему кажется – во всей вселенной. В этот день нет тренировок, нет школы. Не приходится даже надеяться на звонок от вечно-назойливого Реты или кого-то из Сейрин – скоро экзамены и все нормальные ученики добросовестно готовятся. Куроко ненавидит свою ненормальность. Куроко ненавидит проклятые черные напульсники, ему хочется выбросить их в окно, но они служат ему единственным спасением на тренировках, ведь форменная майка никак не может скрыть запястья. Куроко не знает, что ему делать, если кто-то увидит. Они посмотрят на него с жалостью, с беспокойством, с презрением к его слабости. И точно спросят – зачем? Зачем ты так поступаешь? Зачем ты пытался порезать вены? Куроко не знает, как объяснить им, что он никогда не хотел этого. Не хочет. Просто однажды он взял в руки лезвие – тогда он ненавидел баскетбол, злился на Поколение Чудес и стоял один на руинах прежней дружбы. Мысли путались, окружающие предметы смазывались, реальность плыла – Куроко чувствовал себя пьяным и преданным, а боль отрезвляла, боль была надежной и настоящей. Боль помогала забыть, приносила с собой ворох неудобств и заставляла двигаться, предпринимать что-то. Куроко вовсе не пытался себя убить, он всего лишь наслаждался непривычным ощущением свободы и спокойствия. Я режу свои запястья лезвиями. Эта мысль переворачивала что-то внутри и создавала ощущение тайны. Само действие было игрой, в которой он устанавливал правила и которую мог в любой момент бросить. Боль делала его живым. Не невидимым. Не тенью. Живым человеком с чувствами и эмоциями. Живым человеком, от которого отвернулись все, кого он считал друзьями. За неделю до начала занятий в новой школе Куроко понимает, что он перестал устанавливать правила. Видимо, они показались остальным игрокам слишком строгими и скучными. В тот день Куроко режет особенно глубоко – и вдоль. Крови много, очень много, но фантом не замечает этого. Родители вернутся нескоро, и он делает еще один надрез, тоже вдоль, по вене. Кровь заливает раковину, пачкает штаны и футболку, а Куроко просто смотрит и ничего не чувствует. Боль кажется легкой, почти приятной, а голова немного кружится. Когда мир на секунду мутнеет и Куроко приходится ухватиться другой рукой за край раковины, он, наконец, приходит в себя и смотрит на запястья с ужасом. Он быстро промывает их, забинтовывает, но кровь не перестает идти, поэтому он заматывает руку еще сильнее и кое-как убирается в ванной. За ужином Куроко сидит в толстовке с длинными рукавами, несмотря на по-летнему жаркий воздух, улыбается родителям и твердо решает выкинуть все лезвия. Он действительно выкидывает их на следующее же утро и на протяжении трёх дней чувствует себя прекрасно – последние дни каникул хочется провести дома, наедине с собой и книгами, к тому же, ему стоит повторить некоторые предметы. Он собирается записаться в баскетбольный клуб Сейрин и показать Поколению Чудес свой баскетбол. Он сомневается, жутко сомневается и надеется, что новая команда окажется именно такой, какой он ее себе представляет. И с тоской вспоминает то время, когда они хотели пойти в одну школу и играть вместе всегда. Куроко кажется, будто его жизнь делится пополам. В одной он готовится к школе, думает о баскетболе, он убежден в своем желании доказать бывшим друзьям, что они ошибались. Его лицо не выражает никаких эмоций, он привычно отстранен и спокоен. Он – это он, которого привыкли не видеть окружающие. Это он, который знает, чего хочет и к чему стремится. Это просто он, настоящий, нормальный он. Вторая половина состоит из легкой дрожи в пальцах, возникающей, когда он берет что-то острое, и борьбы с настойчивым, пугающим и непонятным ему самому желанием. Вторая половина берет верх над первой через три дня после того, как он выкинул лезвия. Куроко режет кухонным ножом – не слишком большим, к счастью – руку возле самого запястья. Рана выходит глубокая, Куроко долго стоит и смотрит, как кровь пачкает столешницу. Два раза за неделю – непозволительно много, неправильно и бесконтрольно. Куроко страшно. Оставшиеся дни до школы он с трудом сдерживается, но потом он записывается в клуб и на первой же тренировке понимает, что теперь надолго, очень надолго забудет про лезвия. Проигрывать больно, проигрывать Аомине – больно вдвойне. Куроко чувствует себя раздавленным, уничтоженным, жалким. Куроко вспоминает, и от этого только хуже. Нет, не так – от этого в тысячи раз хуже. И тогда он снова возвращается к старой привычке. И понимает, что никогда её и не бросал. Вторая половина оставалась с ним все это время, он просто не замечал её, игнорировал. И каждый новый день, несмотря на то что Сейрин была полна надежд и раз за разом побеждала, ему становилось труднее сдерживаться. Поражение же послужило толчком. Родители уехали в командировку на неделю, снабдив сына «деньгами на расходы» и пожеланием быть осторожней и беречь себя. Куроко купил упаковку стандартных лезвий, ощущая себя в странном полусне. Реальность притупилась, и сознание замерло в нетерпеливом ожидании. Это приносит почти удовольствие, неправильное и обволакивающее. Проигрыш, лицо Аомине и его слова теряются где-то вдалеке вместе со всеми другими воспоминаниями. Дома Куроко опускается прямо в прихожей, закатывает рукава спортивной формы и делает первый надрез. Это едва ли больно. Это завораживает. Куроко чувствует себя наркоманом, получившим долгожданную дозу. От такого сравнения становится жутко противно, но лишь на секунду. Второй, третий, четвертый – Куроко перестает считать после одиннадцатого. Раз вернувшись, она больше никуда не уходит. В команде справляются с проигрышем и уверенно продолжают идти вперед, и Куроко идет вместе с ними, и время летит быстро. После срыва он пытается снова бросить, уверяя себя, что это был единичный случай, что этого больше не повторится, и ходит на тренировку в кофте с длинными рукавами. Но очень скоро сдается – ему это не пересилить, он давно уже перестал устанавливать правила. Куроко режет аккуратно, возле самого запястья, так, чтобы на играх это могли скрыть напульсники. Еще он обнаруживает замечательно свойство маминого тонального крема, который не подошел ей по цвету, а потому забыто валялся на полке перед зеркалом. Он не скрывает шрамы полностью, но они и не бросаются в глаза. Куроко было бы смешно от того, что он тайком пользуется косметикой матери, как какая-нибудь неумелая малолетка, которая впервые влюбилась. Да, это определенно было бы смешно, если б не было так страшно. Они выигрывают матч за матчем на отборочных и проходят на Зимний Кубок. Это удивительно и захватывающе. Куроко снова видит Поколение Чудес, видит не только на площадке, но и в жизни. Но мир все равно не перестает рушиться. В первом матче Зимнего Кубка они побеждают Тоо, но Куроко почти не чувствует радости. Чужие слова въедаются в сознание и никакая победа их оттуда уже не вытравит. Да и победа эта была не его – она принадлежала в первую очередь Кагами, а он, Куроко, так и остался бесполезным до самого конца. Фантому кажется, что от таких мыслей вся его философия командного баскетбола кренится куда-то в сторону, что он неправ сейчас. Ведь матч он как-то доиграл и даже смог сказать Аомине, что когда-нибудь они обязательно сыграет еще. Куроко больше никогда не хочет с ним играть. Он устал им всем что-то доказывать. Это просто баскетбол, игра, пусть и лучшая для него. Но Поколение Чудес было не только командой, они были друзьями – во всяком случае, так ему казалось. Жизнь не состоит из одних лишь побед и поражений, и Куроко не может все время возводить их в ранг самого важного, что с ним происходит. Весь вечер он перечитывает «Гарри Поттера», жалеет, что никогда не попадет в эту реальность и, ближе к ночи, оставляет на запястьях несколько новых порезов. Сегодня он позволяет себе чуть увлечься, и один из шрамов никак не удается спрятать под напульсником. Его мир рушится, его ценности падают, боль уже не дает такое приятное ощущение собственной видимости. В школе, на тренировках и во время матчей он остается собой. Тем собой, которым был еще до ухода из Тейко, даже – как считают окружающие – еще более серьезным и решительным. Сейрин побеждают Йосен, Сейрин побеждают Ракудзан, Сейрин выигрывает Зимний Кубок, и Куроко действительно счастлив. В тот день они долго не могут разойтись по домам, веселятся и празднуют. Впрочем, для Куроко празднование задерживается до часу ночи: родителей опять нет, тренировок в ближайшие пару дней тоже, а потому он может со спокойной совестью резать глубже и сильнее. От локтя до кисти. Он почти не чувствует боли, только какое-то странное оцепенение. Выиграли Зимний Кубок? Победили Поколение Чудес? Доказали, что командная игра лучше, что их баскетбол – настоящий? Куроко все равно. Куроко просто хочет вернуться в прошлое и остановить того себя, который впервые взялся за лезвия. Ему немного противно смотреть на свои искромсанные руки. А потом темнота накрывает его, укутывает, теплая и мягкая. Звонок от Кисе, в принципе, не был чем-то неожиданным, как и его слова: - Куроко-ччи, давай встретимся? Все вместе. Ему не нужно пояснять, что именно значит это «все вместе». Куроко смешно и отчего-то горько. Сейрин победили их всех, он их победил, он вроде как наконец смог донести до них свою правду. И чего они хотят теперь? Встретиться? Поговорить? Вспомнить, как было раньше? Попытаться что-то вернуть? Поколение Чудес. Это до сих пор звучит гордо и сильно, до сих пор поражает. Только чуда никогда не было. - Когда, Кисе-кун? – Куроко знает, что отказаться не выйдет. Он не сможет придумывать отговорки вечно, а, зная Рету, предложения будут повторяться снова и снова. Куроко чувствует себя уставшим, безумно старым человеком, которого попросили погулять с ребенком. Больно и сложно, но придется снести это с вежливой улыбкой. - Если ты сегодня свободен.. - Я свободен. - … тогда подходи к трем часам в наше кафе.. Какой-то мучительно долгий миг Куроко кажется, что он забыл, где это. Но воспоминания накатывают волной – они отмечали там дни рождения Аомине и Мидоримы, а после не раз собирались без всякого повода. - Хорошо, Кисе-кун. До встречи. Куроко не дожидается ответного прощания. Он не хочет притворяться, не хочет больше этой недо-дружбы. Ему бы оборвать все нити, уехать на край света и тихо умереть. Он увяз в своих сомнениях, а баскетбол не лекарство от любых проблем. Куроко теряет себя и находит снова на острых гранях лезвий. Хорошо, что погода позволяет ему надеть толстовку с длинными рукавами. Это странно – пять разных, как радуга, подростков. Остальные посетители смотрят на них с минутным удивлением, но быстро теряют интерес – в Токио и не такое увидишь. Шестого мальчика остальные посетители не замечают – Куроко в этом абсолютно уверен. Он чувствует, как чужие взгляды скользят по нему, даже не задевая. Будто его нет. Мысленно Куроко берет лезвие и чертит тонкую полосу. Получается довольно красиво. В реальности он лишь потягивает ванильный шейк и старается придать своему лицу отсутствующее выражение. Ведь здесь Акаши – не дай бог, ему что-то покажется странным, вопросов тогда будет не избежать. А Куроко боится вопросов. Главное – не переиграть с равнодушием. Кисе усиленно пытается завязать разговор, вспоминая все мельчайшие события, случившиеся с ними в этом месте. Никто не удивляется его памяти, избирательной лишь на такие моменты. И никто не отвечает. Им это кажется привычным: Кисе болтает, они молчат, вскоре вмешается Аомине и эти двое начнут спорить, заденут Мидориму. Когда же это наскучит, Акаши парой взглядов утихомирит всех. Но так не происходит. Они больше не связаны столь крепко. И поэтому Куроко злится на их молчание сейчас, на нежелание понять. - Да, это правда было здорово, Кисе-кун, - отвечает он на очередную реплику блондина. Рета вздрагивает от неожиданности и благодарно улыбается. От этой улыбки становится чуть теплей и на секунду, на одно ничтожное мгновение, хочется поверить, что можно еще что-то вернуть. Но он тут же чувствует, как и остальные смотрят на него. Слишком внимательно. - Давайте сыграем, что ли? – Акаши находит лучшее решение. Раз им не о чем поговорить, то они могут играть. В конце концов, их объединил именно баскетбол. На площадке они могут быть собой, и стены между ними разрушаются. Прямо за кафе есть небольшой заасфальтированный участок с одиноким баскетбольным кольцом, прикрепленным прямо к стене дома. В Токио такие места встречаются редко. Собственно, поэтому они и облюбовали его. Это почти также, как до распада Тейко, и Куроко забывает обо всем. В какой-то момент он чувствует на себе тяжелый и нечитаемый взгляд Аомине, которому за всю игру не пасовал ни разу, хоть они и были в одной команде. Куроко знает, что остальные это заметили, что это не вписывается в его стратегию делать вид, будто все нормально. Но он не может заставить себя, не хочет снова становится тенью Дайки, ведь именно так ему видится происходящее. Они условились играть до тридцати очков, но, достигнув их, не останавливаются – команда Куроко отстает лишь на очко, и Аомине такой расклад явно не устраивает. Впрочем, он молча принимает мяч за мячом от Мидоримы, что случается нечасто, так как снайпер предпочитает забивать сам. Дайки не просит Куроко применять обычную связку, и фантом облегченно выдыхает. Когда смеркается, они наконец, заканчивают. Куроко устало опускается на бордюр, рядом падает Кисе, весь мокрый от пота, но счастливый. Аомине садится прямо на асфальт, Мурасакибара тоже, и лишь Акаши с Мидоримой продолжают стоять, опустив головы и тяжело дыша. Куроко жалеет, что при нем нет воды и полотенца – пить хочется нестерпимо, ровно как и вытереть лицо. Около пяти минут проходят в молчании, потом Сейджуро говорит: - Я уже опаздываю на поезд, - он подымает сброшенную еще вначале мастерку и, чуть поколебавшись, бросает: - Еще увидимся. В прошлом они бы, возможно, проводили его до станции, после бы дошли с Мурасакибарой и Мидоримой до автобусной остановки, а Куроко, Кисе и Аомине разошлись бы последними. Но сейчас все только кивают – в знак прощания, но и в знак соглашения с его словами. Еще увидимся. Куроко понимает, что они хотят вернуть, но не чувствует ничего – воодушевление и радость, разбуженные игрой, быстро уходят. Прежнее оцепенелое состояние возвращается с едва заметными изменениями, и Куроко не желает этих изменений – они приносят горечь и боль. Он не пытается уже разобраться, почему возникают такие эмоции. Он счастлив был сыграть с Поколением Чудес, но ему безумно не хватает того, что было между ними раньше. Ему безумно не хватает того себя, который считал их лучшими людьми в своей жизни. Он простил им все, но не может простить лезвий, танцующих на его руках. И одного человека он не может простить вдвойне. Куроко встает. - Я, пожалуй, тоже пойду. До встречи. - Постой, Куроко-ччи! Нам же по пути, – Рета подскакивает с места так легко, будто и не было никакой игры. Аомине напрягается, и на секунду Куроко кажется, что и он встанет, ведь им троим по пути. Но ас Тоо не двигается и выглядит непривычно растерянным. – Всем пока! Они уходят вдвоем. Кисе улыбается, но что-то в его глазах заставляет Куроко насторожиться. Тишина между ними натягивается, и только когда из виду теряется и площадка, и кафе, Рета останавливается. Куроко по инерции делает еще несколько шагов и оборачивается, вопросительно глядя на блондина. - Куроко-ччи.. Дай мне свою руку. Фантом вздрагивает и отводит взгляд. - Зачем, Кисе-кун? - Куроко ощущает липкий, едкий страх и понимает, что попался. Ему стоило надеть напульсники, они крепко держатся на руках и не сползают, в отличие от свободных рукавов толстовки. Наверное, Кисе просто случайно посмотрел на него как раз тогда, когда он бросал мяч, и также случайно взгляд его выловил именно запястья. Блондин хмурится. Он выглядит серьезным – Куроко знает такого Рету, и сейчас совершенно не хочет иметь с ним дело. Он отступает назад и собирается распрощаться, словно ничего не было, не давая Кисе шанс проверить свои догадки. Но его намерения предугадывают, чему Куроко и не удивляется, лишь судорожно дергается, когда чужие пальцы крепко хватают его левую руку чуть выше локтя и закатывают рукав. Рета замирает и смотрит с изумлением и страхом. А на Куроко вновь накатывает безразличие. В конце концов, рано или поздно кто-нибудь бы узнал. Да и какая ему разница? Его беспокоили возможные вопросы и непонимающие взгляды товарищей по команде или родителей, давило осознание собственной слабости, но Кисе – из Поколения Чудес. На мгновение Куроко даже хочется выкрикнуть ему в лицо объяснение и обвинение, сказать – смотри, смотри внимательней, это вы со мной сделали, это ваша вина. Но тот выглядит настолько растерянным, что фантом чувствует виноватым уже себя. - Куроко-ччи.. Зачем? Это было ожидаемо. Хватка блондина слабеет и Куроко опускает руку, инстинктивно натягивая рукава и сжимая их края пальцами. - Зачем? Ты говоришь так, будто я делаю это намеренно, будто мне это нравится. Но я не хочу, Кисе-кун. Я больше не устанавливаю правила, теперь они сами решают, когда и сколько, даже если я хочу остановиться… - Воздух внезапно кончается, и Куроко замолкает. Теперь лезвия решают все. – Не говори никому. Пожалуйста. Он жалеет слишком сильно, чтобы добавить что-то еще к своим словам, а потому разворачивается и срывается на бег, надеясь, что Кисе выполнит его просьбу. К лезвиям он сегодня не прикасается. Кисе действительно никому ничего не говорит. Они с Поколением Чудес встречаются снова и снова, Куроко не пасует Аомине, и тот сверлит его взглядом на пару с Ретой. Каждый раз эти встречи даются фантому сложней, что тут же отражается на его запястьях. Он ходит с напульсниками повсюду, даже дома, и порезы раздражаются от грубой ткани. С Мидоримой и Мурасакибарой он общается как раньше – странно, что именно с ними двумя, просто их ему легче принять назад в свою жизнь. Они никогда не заставляли его чувствовать то, что сполна дали ощутить Аомине и Акаши. С последним он сохраняет дистанцию, но это не выглядит натянуто и неестественно. Во всяком случае, не так, как его отношения с Дайки или Ретой. Блондин наблюдает за ним все время, за исключением тех моментов, когда ему в руки попадает мяч. Он слишком задумчив и напряжен. Куроко слегка нервничает, да и остальные тоже не могут не замечать такого поведения, но они не спрашивают, и это еще одно отличие между тем, как было, и тем, как есть. Аомине же – отличие самое существенное. Куроко перебрасывается с ним двумя-тремя словами за встречу, что чересчур ярко контрастирует с их прежней дружбой. Грань между сторонами мира фантома стирается. На недавней тренировке Киеши, отозвав Куроко подальше от команды, спросил, все ли у него в порядке. Куроко сделал вид, что не понял вопроса, и несколько холоднее, чем планировал, поинтересовался, почему Теппей так думает. Центровой лишь пожал плечами. Ты выглядишь несчастным. Будто тебя что-то сильно тревожит. Тот факт, что он кажется Киеши несчастным, вызывает у Куроко истерический смех, которому он, впрочем, не позволяет вырваться. Хорошо хотя бы, что пока это заметил только Киеши. Он не понимает, что с ним творится, отчего встречи с бывшими сокомандниками приносят радость напополам с болью, отчего он не может отдать пас Аомине. И все это – где-то далеко, за тем спасительным равнодушием, какое возникает, стоит ему рассечь кожу идеально острым, новеньким лезвием. В конце концов, это его не волнует. Через три недели после Зимнего Кубка Кисе встречает его на выходе у школы. Он приветливо улыбается проходящим мимо девчонкам, и те краснеют, а, отойди на пару метров, начинают возбужденно перешептываться с подружками. Куроко почти физически чувствует волны раздражение слева от себя – Кагами уже зол. - Ты что здесь забыл? - И тебе привет, Кагами-ччи. Не волнуйся так, я просто хочу поболтать с Куроко-ччи, - он явно пытается вести себя как обычно, но взгляд, серьезный и решительный, его выдает. От Кагами, как правило, не особо наблюдательного, это тоже не укрывается, потому он отступает. - Ладно, Куроко, я ушел. Увидимся завтра, - «и ты мне расскажешь, чего хотел от тебя этот подозрительный тип». Куроко провожает его спину глазами и подавляет обреченный вздох. Он не знает, что конкретно скажет Рета, но предмет разговора предугадать можно, и он совершенно не радует. Они идут молча около половины пути до дома Куроко. - Куроко-ччи, когда это началось? Фантом колеблется мгновение и отвечает, не видя смысла отпираться. - После того матча. Кисе вздрагивает и прикрывает глаза, но в целом не выглядит удивленным. - Я так и думал. - Почему? – не то чтобы Куроко правда хочет знать, скорее старается оттянуть время до следующего вопроса. - Тот ты, В Тейко, никогда бы не стал.. – он осекается и виновато улыбается. – А после, в Сейрин, причин больше и не было. - Ясно. Кисе смотрит в небо, и улыбка медленно сползает с его лица. Желание рассказать ему все вдруг накатывает на Куроко, но столь же быстро отпускает – если он сам не может себя понять, то как может ждать это от кого-то другого? - Куроко-ччи, почему ты не пасуешь Аомине-ччи? – а вот это по-настоящему выбивает из колеи. - Я не могу, - он отвечает на автомате, и голос звучит как-то надрывно и ломко. Куроко злится и теряет контроль. – С каких пор ты стал увлекаться задушевными беседами, Кисе-кун? Прости, но у меня нет настроения. В следующий раз, когда мне понадобится личный психолог, я дам тебе знать. Он не ожидал от себя подобной грубости, но слова сорвались прежде, чем он успел их осознать. Не похоже, совсем не похоже на него, и Куроко тут же чувствует стыд. Он опять сбегает, а Рета не пробует его остановить, только бросает вслед: - И все-таки зачем, Куроко-ччи? Я помню, что ты сказал мне, но изначально ведь была причина? Сейчас он спрашивает не о пасах. Вернувшись домой, Куроко мысленно радуется, что родители на работе – как удачно, они, видимо, дома не бывают в принципе, кроме как редкими вечерами. Он добирается до лезвий, и дрожащей рукой режет. Кровь отвратительно красная, но она помогает успокоиться. И все-таки зачем, Куроко-ччи? Он забывает об осторожности и режет до локтя. Зачем? Потому что это дарит облегчение. На следующий день Куроко выходит из здания школы только после затянувшейся тренировки, и на улице уже сумерки. Ситуация повторяется, но вместо Кисе его встречает Аомине. Куроко замечает его не сразу, отрывая взгляд от асфальта лишь тогда, когда идущие впереди Хьюга с Киеши резко замолкают, а Кагами, наоборот, почти кричит: - Да вы издеваетесь?! Вчера – этот, сегодня – ты. Завтра нам ждать Мидориму или, может, Акаши? - Заткнись, - Аомине бросает это жестко и зло, по-настоящему зло. Да и весь его вид – сжатые кулаки, выражение глаз – несколько пугает. – Я не к тебе пришел. - Эй, Куроко, ты уверен, что этот тип не опасен? – Кагами спрашивает нарочито небрежно, хотя и напрягается. Куроко же в этом совсем не уверен, но все равно быстро проскальзывает между двумя асами и говорит: - Пока всем, - и, после секундных колебаний, - пойдем, Аомине-кун. Взгляд Кагами еще долго прожигает дыру в его затылке. Как только Сейрин скрывается за поворотом, Аомине останавливается, и Куроко пытается подавить страх. Какая-то часть его до сих пор надеется, что Дайки ничего не знает, но здравый смысл твердит – Кисе рассказал ему, все рассказал. Это страшно. Он даже думает, не броситься ли бегом домой – Аомине, конечно, догонит, а вот заменит вряд ли. От мысли, впрочем, приходится отказаться: Дайки делает шаг навстречу, и левая рука фантома попадает в тиски загорелых пальцев (сегодня, определенно, день повторений, - решает Куроко, - интересно, они с Кисе сговорились, чтобы хватать меня за руки совершенно одинаковыми жестами?). Ас Тоо закатывает ткань, открывая расцарапанную кожу. - Так это правда? – наверное, Куроко было бы смешно: восклицание Аомине до абсурда похоже на то, как вскрикивают актеры в дешевых мелодрамах. Но Куроко не смешно, потому что в мелодрамах кричат надрывно и тонко, а Аомине почти рычит. - Отпусти меня, Аомине-кун… Куроко безумно боится. Уже давно. Ты делаешь мне больно. Снова и снова. Так что странного в том, что я тебя боюсь? - Отпусти меня! – Куроко не помнит, чтобы когда-нибудь так громко кричал. Он дрожит, паника подкатывает к горлу, и сердце шумно колотится о ребра. Аомине разжимает захват скорее от неожиданности, и Куроко тут же торопливо отходит назад, останавливаясь там, где разделяющее их расстояние превышает пять метров. Дайки, видимо, удивлен такой реакции. Его злость если и не отступает полностью, то порядком притухает. - Ты чего, Тецу? – старое обращение что-то задевает внутри, но стоит Аомине шагнуть вперед, страх удваивается. - Не подходи, - Куроко сам не верит в то, что говорит. – Не подходи ко мне. Аомине застывает как вкопанный. Его лицо бледнеет, а злость испаряется окончательно. Минута тянется как вечность, Дайки смотрит на фантома широко открытыми глазами, а Куроко пытается унять дрожь. - Хорошо… - Аомине произносит это на выдохе, едва слышно. – Хорошо, давай поговорим так. Куроко не хочет с ним говорить. Что ты можешь мне сказать? Что я слабак, раз не могу прекратить, что я жалок, ничтожен? Что, если не те слова, которые ты обычно повторяешь? «Не разочаруй меня слишком сильно, Тецу». «Тень никогда не победит свет». «Это бесполезно». Бесполезно. Бесполезно. Куроко чувствует себя истеричкой, но успокоиться не выходит. Кажется, привести его в нормальное состояние способна только его главная ненормальность. Лезвие бы сюда. - Тецу. Какого черта ты творишь? – а вот это, несмотря на одинаковый смысл, чем-то отличается от вопроса Реты и звучит как «Мне плевать на причины, ты в любом случае не должен был так поступать». Но Куроко на причины не плевать: они стоят сейчас перед ним. Он срывается. - Какого черта? Интересно, Кисе-кун рассказывал тебе, что в первый раз я сделал это после последнего матча в Тейко? Потому что я почти ненавидел вас в тот момент. Вы вообще думали, что я испытываю? Нет, я ведь всего лишь тень, я невидимка, я по определению не могу испытывать ничего. Вы думали, что я считаю вас друзьями, а не просто командой? А это.. – теперь Куроко сам задирает рукава, - это приносило облегчение. Делало меня живым, Аомине-кун. К тому же вначале, хоть руки и болели, я мог это контролировать. А потом.. оно превратилось в привычку, в зависимость, вроде сигарет или наркотиков, - при слове «наркотики» Дайки невольно вздрагивает.- Да-да, Аомине-кун. Как наркотики. Но даже тогда я бы мог еще от них избавиться – больше того, я правда бросил, когда поступил в Сейрин. Новая команда, новые победы.. и матч с тобой. Я слабак, я проиграл тебе и не выдержал. Неужели так сложно было выдавить из себя хоть пару фраз, а? Я знаю, я их не заслуживал, но.. буквально немного помягче, Аомине-кун. Ты, по ходу, не в курсе, но ты был моим другом, лучшим другом. Ты был.. …моим светом. Куроко задыхается и опускает взгляд на запястья. Один шрам - от ножа, сделанный перед поступлением в старшие классы – точно останется навсегда. Насчет остальных он не уверен. Впрочем, если навсегда значит до его смерти, они станут последним, что он увидит. Куроко отгоняет такие мысли. Он сказал все, что хотел, и это немного странно: он и раньше встречался с Аомине наедине, даже просил его научить забрасывать мяч. И сдерживал себя. Куроко разворачивается и уходит. Аомине нагоняет его через пять секунд и спрашивает: - Родители дома? Куроко не в состоянии понять ни этого человека, ни его мотивы. Но и возразить уже тоже не в состоянии. Страх и гнев выветрились, сменившись усталостью. - Нет. Дальше они идут молча. Аомине выглядит так, будто ничего не произошло. Куроко это не нравится, ему мучительно хочется увидеть хотя бы какой-нибудь эффект, любую реакцию. И вместе с тем он боится, что это и есть реакция. Тебе все равно? Аомине заходит с ним в подъезд, после – в квартиру, где разувается даже раньше фантома и сразу направляется в ванную. Он открывает все шкафы, стаскивает с полок все бритвы, обшаривает пустое пространство под душевой кабинкой и заглядывает в щель между стеной и стиральной машинкой. Куроко забывает сказать, что эти вещи принадлежат его отцу. Дайки, по-прежнему без единого слова, с некоторым трудом, но находит сверток мусорных пакетов, отрывает один и скидывает туда все найденное. - Тецу, твоя комната там? - Да… Аомине-кун, ты что… - тот демонстративно его не дослушивает, закрывая за собой дверь. До Куроко доносится грохот резко открываемых ящиков, шелест бумаги и, время от времени, приглушенные ругательства. Аомине заканчивает лишь час спустя, оставляя за собой бардак и обещание купить замок на ящик для вилок и ножей. Наутро он встречает его у дома, в обед – у школы, потом сидит у Куроко до самого вечера, вплоть до возвращения родителей. Те кажутся удивленными и обрадованными, предлагают задержаться на ужин, и Аомине.. соглашается. Куроко не понимает его, ведь они ни разу за день не заговорили. Ночью, лежа без сна в постели, распасовщик остро ощущает последствия произведенного обыска. Через неделю Куроко задается вопросом, откуда у Дайки столько свободного времени. Он отрывается от домашнего задания, и смотрит на Аомине, лениво пролистывающего какой-то спортивный журнал. И впервые решается нарушить повисшую тишину. - Аомине-кун, ты пропускаешь тренировки? - Ага, - фантома не устраивает ни ответ, ни спокойный тон, но он не в том положении, чтобы делать выговор, поэтому лишь хмурится и бессильно опускает плечи. – Я думал, что могу потренироваться с тобой. Куроко замирает. - Надо накачать мяч… - Аомине рывком поднимается, и на дне его взгляда вспыхивает так хорошо знакомый азарт. - Не проблема. Он отдает Аомине пас за пасом, и к концу игры руки перестают дрожать. Дайки проверяет состояние его рук каждое утро, и, когда Куроко срывается, не злится, а только тащит его назад в квартиру, объявляя, что школа отменяется. Куроко не знает, как именно появились на запястьях два длинных глубоких пореза, но помнит, что тот окровавленный нож выкинул в мусорку. К счастью, родители пропажи не заметили. У него не было возможности купить новые лезвия – Аомине находился рядом неотлучно, а перспектива сбегать из дома посреди ночи в ближайший круглосуточный магазин не прельщала. Нож он в качестве подходящего орудия не рассматривал, прекрасно помня, как все обернулось в прошлый раз – едва ли можно не помнить, когда шрам попадается на глаза каждый день. Они смотрят фильмы, а в пять заявляется Кагами. Он орет на Аомине, на Куроко, на недоступный телефон, на пропущенную тренировку и на Айду, которая его чуть не убила. Куроко срывается еще дважды, и Аомине дважды помогает ему справиться с этим. С дрожью в руках по ночам и желанием биться головой об стену Куроко кое-как справляется сам. В конце марта экзамены заканчиваются, и Аомине светится от счастья: пусть едва-едва, но он набрал проходные баллы по всем предметам. Он не забывает напоминать об этом Кагами каждый раз, когда встречает Куроко после школы. Тайга, заваливший японский, теперь проводит по часу, а то и по два в день, в компании Рико, Хьюго и Киеши, которые усиленно пытаются научить его хоть чему-то перед пересдачей. Хуже приходится разве что Мурасакибаре: за него взялся не только Химуро, но и Акаши, так как Ацуши получил ниже тридцати по физике и математике, и при повторной неудаче ему грозит отчисление. Сам центровой об этом не слишком заботится, надеясь больше на чудесные карандаши Мидоримы. - Тецу! Ты дома? – Куроко приятно осознавать, что за прошедший месяц он слышал эти слова свыше десятка раз. Он слышит, как Аомине скидывает обувь в прихожей, бросает портфель и, пройдя в гостиную, падает на диван. В последнее время занятия в Тоо заканчиваются чуть позже, чем в Сейрин, и Дайки встречает его, лишь если удается прогулять уроки, ускользнув от Момои. При другом раскладе он приходит к Куроко уже после. - Т-е-е-цу.. - Подожди секунду, Аомине-кун, - Куроко проскальзывает из ванной в свою комнату, где быстро надевает старые спортивки, футболку с коротким рукавом и.. и никаких напульсников. - Ну Т-е-е-ц-у-у.. – Куроко вряд ли когда-нибудь кому-то в этом признается, но ему нравится, как Дайки растягивает гласные его имени. – Ай! Нигоу! В гостиной Куроко застает довольного Номера Два и обреченно глядящего на свой пожеванный галстук Аомине. В школьных брюках и строгой рубашке, тот сейчас все равно выглядит невообразимо домашним. - Аомине-кун, ты не заходил домой? - Неа, - заметив его, Дайки улыбается. – Тецу, я, наконец, раздобыл этот фильм, - он выуживает из карманов диск, и Куроко читает надпись: «Зеркала 2», - говорят, классный. - Прости, Аомине-кун, но я его видел, - он старается сделать как можно более невинное выражение. - Врешь, - Дайки говорит без колебаний, зная, что прав. Куроко обреченно вздыхает: он не любитель ужасов, а смотреть их с Аомине – вовсе сущий ад. Сам ас не боится ни капли, но, когда фантом пытается сохранить равнодушное лицо, неожиданно восклицает или, неслышно подобравшись, зловещим голосом шепчет прямо на ухо. В особо удачных случаях это заставляет Куроко вздрагивать и отлетать на противоположный край дивана. Дайки с серьезным видом говорит, что у всех свои слабости, и тут же смеется на весь этаж, вспоминая выражение лица фантома в тот или иной момент. Представляя себе все «прелестные» мгновения предстоящего кино и зарекаясь абсолютно никак не реагировать, Куроко собирается уже попросить Аомине подвинуться, но спотыкается о неожиданно рванувшего куда-то Нигоу. По закону подлости он падает прямо на Дайки, утыкаясь носом в его шею. Он сразу поднимается на локтях – чересчур резко, и от этого только хуже: его лицо напротив лица Аомине, Куроко чувствует чужое дыхание кожей. Это до нелепости похоже на седзе-мангу или дораму, но Куроко, в общем-то, даже за. - Знаешь, Тецу, фильм можно и завтра посмотреть… Аомине целует его, и Куроко понимает, что, если бы он и не упал, это все равно бы случилось сегодня. Конец истории о лезвиях. Этим двоим пора начинать новую.