Полужизнь

Советники при дворе и друзья настаивают на том, что Верховный король не должен так волноваться по поводу Куруфина, что сын Феанора не должен так часто встречаться с ним наедине, что есть другие люди, готовые обсудить с ним то, с чем он приходит к королю. Никто из них не может представить себе, к счастью, что этих встреч жаждет сам Верховный король и что только он может забрать желаемое у Куруфина. Финголфин понял, что зависим от своего племянника. Он мечтал о новой встрече, каждый раз высматривая его в окне, ему было трудно соблюдать необходимые приличия в предвкушении. И в этом не было ничего удивительного, по правде говоря. Речь Куруфина, его манеры, начиная от рассеянного движения руки, заправляющего распущенные волосы, до выражения лица, акцента в его голосе — все с точностью до полутонов напоминало Финголфину сводного брата, и под маской ненависти его невыраженная, ненужная любовь превратилась в одержимость — в ненасытного зверя, который постоянно требовал и просился наружу. В первый раз это случилось одним холодным пасмурным днем вскоре после коронации. По случайности они остались одни, наружность и манеры Куруфина — его едва скрываемая неприязнь и недовольство — до такой степени разозлили Финголфина, что он ударил своего племянника по лицу в отчаянной попытке заставить его замолчать. Контакт с кожей и растрепанные от удара волосы Куруфина высвободили этого зверя. Поцелуй и секс, отчаянный и полный жалости, последовал незамедлительно. Куруфин принял их отношения с удивительной покорностью. Финголфин понимал, что все это было не слишком приятно для племянника, но предпочитал не задумываться о его мотивации (это было не просто и не безопасно), довольный тем соглашением, к которому они вскоре пришли. К тому времени это стало традицией. Куруфина, как всегда надменного и самоуверенного, впустил раздраженный стражник, вышедший сразу после приветственной речи Куруфина. Финголфин немедленно провел племянника через холл в личный кабинет (скромно обставленный по сравнению с тем, что был у него в Тирионе) и запер дверь. Не говоря ни слова, Куруфин развалился на одном из кресел, и в это момент именно он выглядел как король, ожидающий преклонения, которое незамедлительно последовало, потому что Финголфин склонился перед его расставленными ногами и освободил член. Он сосал его и лизал, часто поднимая глаза на Куруфина, потому что с этого угла иллюзия того, что он ублажает Феанора, была наиболее реальной — острый контур подбородка, тонкие губы, высокомерно выгнутые брови и яркие серые глаза, которые никогда не смотрят на него, также как и глаза Феанора никогда по-настоящему не видели его. Иногда он сожалел, что не может сравнить их запах, не на таком интимном уровне, по крайней мере, или вкус семени, который он ощущал во рту, и которое он всегда с жадностью глотал, придерживая член Куруфина между своих губ, пока не спадала волна оргазма. После Финголфин укладывал Куруфина на единственный в комнате диван и готовил его с помощью масла, хранившегося в маленькой незаметной склянке, спрятанной в одном из шкафчиков, покрывая его грудь поцелуями. Он осторожно, медленно входил в партнера, придерживая руками колени Куруфина. Его толчки сначала были легкими и ритмичными, но Куруфин умел завести его — самодовольно ухмыляясь, он брыкался под ним, как будто хотел сбросить, впиваясь ногтями в его спину, так что он вскоре терял даже то жалкое подобие контроля, которое ему удавалось сохранить до этого момента. А затем накатывающаяся волна удовольствия стирала все различия между отцом и сыном, и Финголфин стонал: «Феанаро» раз за разом, пока от бешеного темпа скачков не срывался на крик, а затем - «Нолофинвэ» - сказанное в ответ голосом Феанора, с той же смесью презрения и насмешки, приводит Финголфина к финишной черте. Он кончает со сдавленным криком, толкаясь так глубоко в Куруфина как только может, теряясь в жестоком экстазе заблуждения, надеясь, что ему больше никогда не удастся отыскать дорогу обратно.