the reason

Все начиналось как обычно – просто, легко, как дважды два. Соседи по квартире: споры из-за мытья посуды, квартплата пополам, покупка второго дивана... А еще Чонгук хотел завести кота, огромного, белого и пушистого. У Тэхена на котов аллергия. Друзья по интересам: бессонные ночи из-за бесконечных игр и разговоров, пусть и «нам вообще-то к первой паре», звон стекла в субботу утром и «как тебе та милашка со второго курса?». Второй диван все чаще оставался пустующим, в то время как на другом оказывалось слишком мало места для двоих; имя той самой второкурсницы в их квартире не произносилось уже как минимум четыре месяца, а у Чонгука появился кот. Почти белый и пушистый, но главное – собственный и единственный. Он даже научил Тэхена немного мурлыкать. И, как все коты, Тэхен тоже умел выпускать когти: иногда больно, до маленьких кровоточащих точек, иногда до царапин, не заживавших неделями. Чонгука на самом деле устраивало почти всё, в особенности то, что они продолжали быть лучшими друзьями, периодически трахаясь, целуя друг друга перед сном и принимая вместе душ. И не устраивало всё это одновременно тоже. В представлении Чонгука они выглядели почти как пара, если не учитывать того, что все это происходило только в стенах их собственной квартиры. В реальности Тэхена они были соседями по квартире, которые иногда спят друг с другом. Чонгук привык, что, когда они не наедине, им приходится вести себя слишком по-дружески, иногда – даже не смотреть друг на друга. (Не считая попыток Чонгука украдкой взяться за руки, пока никто не видит, а еще втихушку полюбоваться на идиотскую тэхенову улыбку). Чонгук думал, точнее хотел думать, что это из-за всеобщего осуждения, и потому что Тэхен не хотел, чтобы кто-то знал. Тэхен на самом деле не хотел, чтобы кто-то думал, что они с Чонгуком больше, чем просто «одна на двоих квартира и постель». Как-то получилось, что все стало сложнее, чем... (в силу своих математических способностей Чонгук не смог придумать, что казалось для него сложнее, чем это) Это даже отчасти не было похоже на любовь, показанную в фильмах и описанную в тупых бульварных романах, да и вообще это не было похоже на любовь. Точнее, Чонгуку просто вовремя не объяснили, что любовь не всегда бывает с хэппи эндом. И не всегда бывает вообще. Чонгук чувствовал себя как какая-нибудь английская фиалка, в одиночестве стоящая на подоконнике в большой квартире, которую поливают лишь изредка, потому что она все равно никогда больше не будет цвести. Это почти как находиться на стадии умирания, но продолжать жить, потому что кому-то все еще жалко тебя добивать, но и к жизни полностью вернуться уже нельзя. Тэхену как будто тоже – было жалко добивать, поэтому иногда ему приходилось следить за своим цветком: что-то вроде нежных поцелуев за ушком и тепло-уютных объятий за пять минут до того, как прозвенит будильник. И тех особенных моментов, когда они, совсем вымотанные, лежали близко в кровати, нос к носу, в полной темноте и тишине, что могли даже слышать собственное дыхание друг друга, и, когда у Чонгука острым и колючим комком в горле застревали слова, которые он хотел бы произнести и которые Тэхен, наверное, не хотел бы слышать. Они раздирали горло почти в кровь и до слез, но и раны затягивались так же быстро, как появлялись. Тэхен никогда не задевал эту тему – даже совсем краешком, и это удавалось ему делать настолько мастерски, что, проще говоря, ему удавалось вести себя, так будто, ничего не происходило совсем. «Ничего не произошло» даже в тот день, когда Тэхен пришел домой только утром и на вопрос, где он был, последовал ответ, подействовавший на Чонгука сильнее ледяного ведра воды на голову или пули куда-нибудь в легкое. «С Сокджином. Поболтали. Потрахались. Ну, и я домой поехал.» Чонгук не мог знать Сокджина достаточно хорошо только по одним тэхеновым рассказам, но хуже всего было то, что Тэхен был совершенно трезвый, и сейчас, и тогда, с Сокджином, – точно. Потому что Тэхен никогда в жизни не напивался до потери памяти и рассудка: как он говорил, повода еще не нашлось, и Чонгук далеко не уверен, что Сокджин мог бы стать тем самым поводом. Они, мать вашу, трахались. Чонгук честно старался как можно больше выталкивать эту мысль из своей головы, но как, когда последние месяцы все мысли его на девяносто девять процентов состояли из Ким Тэхена и на один – из формул по физике (потому что Тэхен Тэхеном, а про учебу помнить надо всегда). Следующие пять минут Чонгук бормотал под нос, что дико опаздывает на пару, пока Тэхен не посмеялся над ним, потому что тот хотел поехать в универ в воскресенье, и попытался затащить Чонгука обратно в кровать. В то утро когда-то забытый и еще недавно никому не нужный, но, слава богу, не проданный диван снова стал самым лучшим местом на земле, а Тэхен исчез с квартиры с отметиной на щеке и полным слез и ненависти голосом Чонгука в голове. Чонгук почему-то не думал, что в его жизни появится что-то (а тем более кто-то), что будет ломать ему жизнь больше, чем спойлеры сериалов и смерть любимых персонажей книг. Тупой и дурацкий Ким Тэхен. Если бы Чонгук был писателем или каким-нибудь поэтом, а еще лучше – музыкантом или художником, все было бы в сотню раз проще, потому что он хотя бы знал, куда все это деть. Но Чонгук был студентом радиофизического факультета, в жизни не писал стихи или песни, всей душой ненавидел рисование и, наверное, совсем немного – Тэхена. Тэхена, который под полночь заявился домой, напившись до темных пятен в глазах, с растрепанными волосами и почему-то не в своей толстовке. Он двинулся с места, только когда Чонгук вышел из комнаты, потому что до этого момента, кажется, боялся даже дышать. Чонгук не знал точно, было ли на его лице Тэхена то самое раскаяние, с которым он гладил Чонгука по бедрам и целовал в скулы. От Тэхена пахло чужим парфюмом и снегом, только выпавшим сегодня. (Чонгук почти поверил в поговорку про этот самый снег). Тэхен был весь холодный после улицы, но дышал так жарко, что, казалось, оставлял ожоги на коже и заставлял кровь в сосудах почти кипеть. Он обнимал руками за шею, терся ледяным носом о чонгукову щеку и, взъерошив тому темные волосы, целовал в висок своими мокрыми губами – «прости меня». Чонгук жмурился, потому что от Тэхена непривычно несло алкоголем, но тот не отталкивал, даже не пытался? и ненавидел себя за это уже в тысячный раз. Тэхен целовал, куда попадал и где видел, мазал губами по шее и ключицам, оттягивая ворот и без того растянутой футболки, прижимал Чонгука к шершавой стене в коридоре и руками водил под его домашней футболкой, заставляя дрожать от холодных ладоней и пальцев, гладящих по теплой коже. У Чонгука тряслись коленки от какого-то непонятного, продирающего насквозь страха и плохого предчувствия. Тэхен снимал одежду с себя и Чонгука и не давал тому даже секунды, чтобы передумать, путался в ремнях и рукавах чужой толстовки, но словно только и ждал, чтобы прижаться к чужому горячему телу, зацеловывая губами худые плечи. Тэхен стирал коленки о жесткий коврик, гладил пальцами чонгуковы бедра и пьяно шептал про то, что у Чонгука просто охуенные лодыжки, пока тому сносило голову и крышу. Казалось, даже в полной темноте Чонгук видел свое отражение в тэхеновых зрачках, когда тот смотрел на него снизу-вверх, мокро хлюпая мягкими губами. Чонгуку так плохо и так хорошо, что, растирая по щекам влажные дорожки, он стонал почти в полный голос, упираясь ладонями в стену и больно съезжая по ней спиной, пока Тэхен вытворял своим языком невесть что. Окончательно Тэхен протрезвел, когда Чонгук всем телом вжал его в стену и со всей ненавистью стал вбиваться в мягкое тело, кусая шею и шепча в затылок, какая он отвратительная блядь, а под конец, задыхаясь от слез и недостатка воздуха, признавался в любви. Чонгук чувствовал себя самым жалким в этом мире и молился, чтобы Тэхен ничего ему не говорил и ничего не отвечал сейчас, а на утро – лучше бы даже не вспоминал об этой ночи. Чонгук не совсем был уверен, что пьян был Тэхен, а не он. Чонгук в самом деле ненавидел пьяных людей, но в тот день он стал причиной и поводом Тэхена; как исключение из всех правил и формул, заложенных в тэхеновой голове, потому что дважды два на самом деле – пять.