Две души Арчи Кремера

Николай – Одержимый-звездами-летун – Канторович находился на пути к астероидному поясу. Полет проходил в штатном режиме, все было в порядке, он был одним из двух бодрствующих людей в команде из шестерых человек. Второй бодрствующий тип сидел, натянув на голову вирт-шлем и сосредоточенно проходил очередную аркаду, которую презентовал их доблестной команде все тот же неугомонный Захария Смолянин, который ныл Николаю Канторовичу, что он один, позабыт-позаброшен, покинут и постепенно покрывается паутиной и плесенью. У него даже... Захария начал делиться интимным шепотом, что там «у него даже», и Николай порадовался, что его напарника куда больше интересует зáмок с зомби, чем что происходит в полутора метрах. А Смолянин, засранец, продолжал рассказывать, как тоскует по... и по... и по..., и Николай удивлялся: он-то считал, что постиг бездны разврата, а оказывается, что он только ножки там помочил. В зале было тихо. Лиам чертыхался, время от времени подергивался, уворачиваясь от опасностей, время от времени просыпался искин, что-то сообщал ему, единственно бодрствующему, но больше для того, чтобы убедиться, что человек присутствует и внимателен, чем чтобы забить тревогу. Николай отвечал ему, слушал треп Захарии, клял его – про себя и с растерянной улыбкой: стервецу хотелось ласк, и он хотел, чтобы и Николаю их хотелось, а Николай – на посту, чтоб его. Они жили вместе уже шестой месяц. Шестой марсианский месяц, который длиннее земного на восемьдесят с лишком процентов – марсианский год состоит из 668,6 суток, и разбили его все на те же двенадцать месяцев. Дань традициям, все такое. Одиннадцать с лишком земных месяцев. Ни на что не похожее время. Поначалу Николай пытался злиться на всех тех, кто смел и даже считал, что имеет право называть Захарию Смолянина – его Захарию, черт побери – Лапочкой. Это было как-то необъяснимо, неприемлемо, чрезмерно интимно, что ли. Потом же он убедился: ничего в этом особенного не было. Захария был именно Лапочкой. Или: стервецом, засранцем, прохиндеем, убью-гада, безобразником и прочая, и прочая. Или Смоляниным. Или «стервецом Смоляниным, чтоб-он-сдох-Смоляниным», и так далее. Захарией он оставался для него. В этом было особое благословение: Захария Смолянин так упрямо отказывался от имени, навязанного ему строгими родичами – всю свою жизнь, считай: вначале доказывал, что он не Смолянин-внук-того-и-того и Смолянин-сын, а сам по себе, а затем: что он не Захария – вешалка для этого дурацкого имени, а Смолянин, и он так успешно провел свою кампанию, что, кажется, забыл, каково это – называться по имени, и терялся, а затем замирал в восторге и прижимался к Николаю всем телом. В качестве реабилитации за такие щенячьи восторги он придумывал самые разные клички для Николая, и «Гепард моего седца» было самым безобидным. Но дело было даже не в этом, а в том, что возможность обращаться друг к другу не через миллионы километров, не в идиотских чатах, когда как бы ты ни спешил отвечать, задержка все равно составляет не менее двенадцати минут, а если Марс и Земля находятся по разные стороны солнца, так и вообще лучше не дергаться, а из соседней комнаты – эта щедрость судьбы заставляла по-особенному звучать их имена в устах друг друга. Поэтому Николай не был против, когда слышал от своих новых сослуживцев: Лапочка то, Лапочка сё. Пусть их; для него лапочка – Захария, и он соглашался быть Захарией только для Николая. Только жизнь с Захарией Смоляниным оказывалась непростой. Они оба были слишком взрослыми и слишком своенравными людьми, чтобы так просто привыкнуть друг к другу. Они были разными – причем не как белое и черное, а как багровое и мокрая губка, например. Не противоположностями – просто совершенно непохожими. Захарию привлекала в Николае целеустремленность, которая проявлялась в том, чтобы стремиться наверх и там уже примкнуть к нужной группе; Николая влекла в Захарии настойчивость, с которой он тянулся к самым разным людям. Николай предпочитал шаблоны, которыми он оперировал с виртуозной ловкостью, создавая при этом что-то уникально свое; Захария их категорически не принимал. Николай гордился своей дисциплинированностью и был настолько самонадеян, что поначалу посматривал свысока на «этого гражданского», был снисходителен, пусть и полон нежности, считая Захарию образчиком анархиста; что, разумеется привело к посрамлению самонадеянного лейтенанта: можно взлететь высоко-высоко, будучи раздолбаем, можно даже попарить в самых верхах, но не удержаться. Постоянство успешности должно, не может не иметь основанием трудолюбие и настойчивость, и этих качеств было у Захарии Смолянина в избытке. Он имел право называть себя лучшим, как ни крути – тогда имел, когда летел на Марс, и сейчас имел, прожив на Марсе четыре года. Нечто подобное испытывал и Захария: он считал Николая некоторым образом закоснелым служакой и удивлялся каждый раз, когда тот его разочаровывал. А помимо этого привычки, которые у них были очень различными и давно превратились в объект тайного культа. Чисто физиологические особенности, которые у них не совпадали: Захария был ночным животным; Николай предпочитал вставать рано и не очень любил слишком долгие ночные бодрствования. У них были разные пристрастия: Захария находил интересными знакомых Николая (сослуживцев, которых тот пока предпочитал не называть друзьями), но люди, с которыми охотно проводил время Захария, Николая пугали: вот кто был настоящими анархистами. И где только этот прохиндей таких брал, вроде же великое движение «Марс обитаемый» до сих пор находилось под контролем и цензурой военных, которые пропускали на Марс только достаточно предсказуемых и однозначно надежных людей. А помимо этого, их отношение друг к другу. Николай был ревнив, но предпочитал помалкивать. Захария был ревнив, но предпочитал скандалить – и не с ним. Николай упрямо считал себя альфой в их маленьком прайде, но ехидный голосок, до зубной боли похожий на Смолянинский, интересовался у него: да неужели, а ты действительно уверен, а у тебя морда не треснет? И по большому счету: Николаю было почти все равно, где жить. И сначала они жили в конурке Захарии, затем Захария же истребовал у Лутича хоромы побольше и подостойней двух звезд Марс-сити; затем Захария озаботился семейным транспортом; Захария же улаживал бытовые детали с Лутичем, Ставролакисом, статистиками, снова Лутичем, занимался ремонтом, снова воевал с Лутичем, а как ругался со Ставролакисом, отстаивая свое право присутствовать на приземлении «Триплоцефала» – это вошло в анналы короткой пока истории Марс-сити. И отвоевал же. Одно слово – Смолянин. Этот самый Смолянин возлежал на кровати в прозрачных штанишках; он лакомился мороженым – используя в качестве объекта воздействия на либидо гепарда своего сердца где ложку, а где и палец, и, пресытившись фантазиями на интимные сцены, требовал от Николая подробного отчета о том, где, когда, как и в каком настроении прошел день. Марсианский, разумеется, а на корабле это в любом случае был всего лишь отрезок времени. Николай рассказывал. Даже придумывал подробности, если существовавших недоставало, чтобы произвести впечатление на неугомонного Захарию. Все его внимание было обращено на пальцы Захарии, с которых тот старательно слизывал мороженое, с куда меньшим успехом Николай замечал озорной блеск глаз Захарии, но ямочки у рта видел, совершенно замечательные ямочки, такие проказливые, изящные-прекрасные настолько, насколько только могут быть прекрасными атрибуты Захарии Смолянина, то есть практически совершенные. Вылеты «Триплоцефала» длились долго, часто неделями, в будущем, возможно, и месяцами – марсианскими, не терранскими. Дело было не в расстояниях: по ближайшей оценке, пригодные для промышленной переработки астероиды болтались в астероидном поясе уже в десяти миллионах километрах от Марса, а тренировочные вылеты корабль совершал к совсем мелким камням за четыре миллиона километров. Лёту – пара дней. Самое сложное – разгон, а затем: торможение, сближение, захват, разгон, торможение, посадка груза, посадка корабля. Это требовало многих и многих усилий. Как бы хорошо корабль ни был оснащен самыми разными датчиками, как бы хорошо его ни сопровождали ареанские диспетчеры, шанс столкновения с совсем малыми космическими телами был все-таки велик. Захват астероида – тоже сложная штука, меняющая динамику полета самым неожиданным образом, и путь домой занимал раза в три дольше времени; и отделение груза, а затем посадка корабля – на огромном плато на вершине Олимпа, что не делало ее более легкой. Зато экономическая выгода от захвата астероида была, как ни странно, значительной. Несмотря на разведку, стоимость вылетов, транспортировки по Марсу и последующей пересылки сырья или уже готовых продуктов на Землю, она оставалась существенной. И кроме того, это было приключение, настоящее приключение – лавирование между кусками камня покрупнее, иногда – манипуляции с совсем мелкими камнями, а кроме того, «Триплоцефал» был оснащен целыми шестью пушками, и одной из стадий подготовки корабля к вылету была проверка боекомплекта. Надо ли говорить, что каждый из шести членов экипажа тайно лелеял мечту все-таки воспользоваться пушками по назначению? Это уже не лапочкины симуляции будут, а нечто настоящее, ощутимое, со взрывами и осколками – хорошо! На Марсе царили несколько иные настроения. Супруги, члены семей и друзья-знакомые ждали вылетов с угрюмым страхом. Сама по себе жизнь на планете была не самым легким занятием, особенно для тех, кто работал на поверхности, в шахтах, в строительстве и так далее. И если люди, закаленные работой на Марсе, беспокоились о космошахтерах, то о чем-то это да говорило. Но молчали, мужественно улыбались, провожая, старались не досаждать своими тревогами, и потом, болтая часами напролет, как Захария с Николаем, старались избегать невеселых тем. В любом случае, предложи кто Николаю Канторовичу сменить странную работу на «Триплоцефале» и вернуться на того же «Адмирала Коэна», он бы отказался. И другие поступили бы так же. И руководство их было очень довольно успехами экспедиций. А особенно тем, что они до сих пор проходили в штатном режиме. Корабль, конечно, был хорош – надежен, послушен, маневренен, насколько размеры позволяли. Оснащен новейшей аппаратурой, укомплектован лучшими специалистами. Беда только, места для экипажа было маловато. Тесные общие помещения, крошечные капсулы в качестве личных помещений и предельный минимум удобств – это вам не «Адмирал Коэн» с огромными плазами и банкетными залами. Счастье, что гравитация худо-бедно создается. Ах, да. И цветы в горшках тоже есть. Бруна Сакузи попыталась продавить их наличие на «Триплоцефале» – во имя науки, бла-бла. Но Ставролакис сказал: шиш, и так места мало. И хитрая лиса Сакузи повздыхала Ною Де Велде, что вот было бы здорово, если бы удалось сделать подарочек космошахтерам – растения никогда еще не удалялись так далеко от солнца и не оказывались по ту сторону орбиты Марса, и каким рывком вперед это было бы для науки. И через три дня комендант Лутич вручал полковнику Ставролакису ящик с двумя дюжинами растений, и весь вид его говорил: хоть слово вякнешь по поводу моих слабостей – вызову на дуэль. Дуэли не было, но отношение к растениям было многовекторным, от «а здорово что-то зеленое на борту иметь» до «ну Лутич, ну старый хрен, ну герой-любовник!». Захария зевал все шире и шире; он отставил мороженое, положил голову на подушку, лежал, не раскинувшись томно, а просто удобно; он улыбался Николаю и пытался делать вид, что слушает. Странное состояние – дать бы отбой их бесконечной болтовне, которая в принципе не имела никакой информативной ценности; позволить бы, наконец, Захарии отдыхать перед рабочей сменой, переключиться бы Николаю на космос вокруг, – а никто не мог отказаться от маленькой радости – сказать еще какую-нибудь глупость, послушать голос друг друга еще в течение пары секунд – просто потому, что это здорово: иметь такую возможность, не ждать по пятнадцать минут, пока сигнал дойдет от Земли, а дотягиваться до другого, когда захочешь. Только Захария Смолянин, тонкий ценитель самогона, который на Марсе гнали все искусней, выпил рюмочку-другую, и он наконец подействовал, и Захария, кажется, сладко спал. Николай позволил себе маленькую роскошь и полюбовался на него две секунды, а затем еще чуть-чуть, и еще немного – и наконец прекратил сеанс. Лиам все еще воевал с космогадами. Что за танталовы муки терзали Канторовича, волновало его в последнюю очередь, а вот невозможнось пройти предпоследний этап – еще как. Так что у Николая Канторовича было время, чтобы стряхнуть с себя странное романтичное настроение и переключиться на прямые обязанности. Но сначала нужно полить цветы; а сделать это можно, понимающе ухмыляясь Лутичу. Когда Захария становится печальным, небо тускнеет над буйной головой майора Канторовича, а с ним и все краски мира выцветают. Наверное, и когда Ной Де Велде жалобно смотрит на коменданта Лутича, тому хочется если не тоннель к марсианскому ядру прорыть, то хотя бы Ставролакиса взнуздать, это точно. Вот же влипли... Сам же объект насмешливых, но и понимающих мыслей Николая Канторовича находился в это время в третьем пузыре – одном из первых, одном из небольших. Относительно безлюдном – он функционировал большей частью как жилой квартал; в нем жили преимущественно геологи, шахтеры и другая землекопательная братия, и они разрабатывали шахту в ущельях в двадцати километрах на юго-запад. Комендант Лутич стоял, задрав голову, смотрел за ребятами, перемещавшимися по фермам, и рядом с ним в похожей позе застыл Ставролакис. Лутич следил за Арчи Кремером. Остальных-то он знал, некоторых даже видел в деле. А Арчи Кремер оставался темной лошадкой. Этот парень был молчаливым, исполнительным настолько, что даже требовавший безупречной дисциплины от своих ребят Ставролакис признавался немного растерянно, что был бы, наверное, даже и не против, если бы у этого Кремера был хоть какой недостаток. Кремер был готов делать все, что ему приказывали, ему все было интересно, все любопытно, он готов был денно и нощно путешествовать по Марсу, и Ставролакис почти готов был посылать его во всевозможные экспедиции. Правда, сначала ему следовало все-таки привыкнуть к скафандру Арчи – к этой хлипкой фиготени, которая, кажется, действительно его защищала. Кое-что в «костюме для действий вне защищенных помещений» все-таки утешало Ставролакиса, а с ним и Лутича: шлем и крепления для него были такими же, как и у них, совершенно нормальными. И еще: удивительно, но расход воздуха для дыхания был у Арчи каким-то слишком маленьким. В самых длительных вылазках он расходовался едва наполовину, в то время как другие на второй баллон переходили. Лакис попытался спросить напрямую, но у Кремера мог быть настолько выразительный взгляд временами – как в ответ на его вопрос. У Лакиса непроизвольно поплыли перед глазами параграфы постановлений, грифов «секретно» и «совершенно секретно» и подписей Аронидеса, Тамма и прочего генералитета, иными словами, то, завидев что, хотелось вытянуться по струнке и рявкнуть: «Виноват!». Такое ощущение, что у мальчишки был как-то особенным образом развит ящерий мозг, и он обладал то ли телепатическими, то ли гипнотическими, то ли еще какими способностями. Иначе не объяснить, как он умудрялся уходить от ответов так, что вопрошавший долго смущался от своей дерзости. И это – Ставролакис, нахал, а временами и хам, полковник с голосом и лексиконом капрала. Или у Лакиса было слишком меланхоличное настроение? В кои-то веки он радовался, что «Триплоцефал» задерживался, потому что это дало бы возможность закончить профилактичекие работы на посадочной площадке – такое ощущение, что они проводились все время, и каждый раз вскрывалось что-то новое, чтобы ее проектировщика прострел пробил. И еще эта идея Лутича. Которая, кажется, была очень лихой и, возможно, перспективной. Захария, Майя Фишер, Ян Ульман и еше три человека сидели прямо на покрытии центральной площади; кто-то следил за изображениями на мониторах, кто-то за людьми, передвигавшимися под куполами. Дело само по себе было не самым сложным, важно было правильно закрепить датчики. Под куполами орудовали Рудницкая и Олег Каратаев – как самые легкие, и Арчи. Он вызвался сам, сказал, что очень хорошо подходит для подобных операций и весит всего на пару килограммов больше, чем Каратаев. – И как же «очень хорошо» ты подходишь? – скептически спросил Лакис. Арчи молча посмотрел на Захарию, с алчным любопытством следившего за ними: еще бы, тут ругаться будут, отлично же! Улыбнувшись и подмигнув Смолянину, он снова посмотрел на Лакиса. И через две секунды Захария завопил: – Э-э-э! Я тебе сейчас твои глаза выдеру, ты, хакер хренов! Он вскочил и начал трясти своим компьютером. – Я тебе сейчас устрою армагеддец, ты, хренов сын! Ты посмотри, что он делает, гадский гад! Он мне смеет какую-то херню высылать! Лакис заиграл желваками. Захария, попрыгав и поорав, успокоился, подошел к Арчи и начал разглядывать его глаза. – У тебя очень хитрые линзы, курсант. Ну прямо очень хитрые. И где спрятан процессор? А ну колись! Я требую моральной компенсации, в конце концов! – категорично заявил он. – Я, между прочим, пострадавший! Я чуть не поседел. – Он повернулся к Лакису и сказал: – Ты только представь, я сижу, ничего не думаю плохого, и тут р-раз во весь экран котики! Котики, Лакис! На моем брутальном мониторе – котики! Так как ты это сделал? – резко повернулся к Арчи Захария. Арчи пожал плечами. – Не знаю, – честно признался он и улыбнулся. Захария надулся и отвернулся. – Оно само получается. – Угу. Само. Само подключается к незнакомому компу с четырьмя степенями защиты и очень хитрым оператором и само разворачивает на весь экран какую-то херню, – пробурчал Захария. – Не херню. Котиков, – назидательно поправил его Арчи. Он повернулся к Лакису. – В любом случае, это значит, что мне не нужно дополнительное оборудование, чтобы делать снимки и транслировать их. А еще я проходил альпинистскую практику. – Ты просто универсальный солдат, – покачал головой Лакис. Арчи перестал улыбаться. Его лицо стало странным, симметричным, чуждым. Но он молчал. Он держался отчужденно вплоть до самого восхождения – все время, пока рассчитывали маршрут и контрольные точки, когда отрабатывали командные действия. Захария прилип к нему и не отставал, все пытался выяснить, что у него за линзы такие замечательные установлены и где спрятан компьютер, потому что он должен, просто обязан быть. Арчи оглядывался, прикидывая, за чьей спиной спрятаться от Смолянина, но остальные старались убраться от них подальше: ну их, пусть сам со Смоляниным разбирается. – Время минус минута. – Сухо сказал Ставролакис. Он подошел к Арчи, ткнул его кулаком в плечо. – Давай, – произнес он сквозь зубы и кивнул в сторону стартовой точки. Арчи посмотрел на него. Ставролакис изучал его прищуренными глазами. – Черт в табакерке, – процедил он. – Иди работать. Арчи усмехнулся. Краешком рта, почти незаметно, но все-таки. Затем они медленно перемещались по секциям, взбирались все выше, переговаривались со станцией на земле, уточняя, прикрепляя, проверяя, снова шагали, снова прикрепляли. Пока весь купол не был покрыт анализаторами, созданными специально под операцию. Через неделю можно было делать выводы. А пока – отдыхать. Арчи и отправился в свою квартирку. Хотел, если быть точным. Ему преградил путь Захария Смолянин – местная звезда. Элита, можно сказать. Забавный тип, охотно улыбающийся, не менее охотно хмурящийся. Умудрившийся одеться и украсить себя так, что райские птицы рядом с ним были похожи на невзрачных куропаток. Красавчик, одним словом. – Ты мне должен, ты не забыл? – сурово сказал Захария Смолянин, уткнув палец ему в грудь. – Я пострадал из-за твоей дерзости. У меня до сих пор тахикардия. Как подумаю, что моих лапочек можно украсть у меня, просто посмотрев... ах! – он драматично закрыл глаза и вздернул подбородок, затем гневно сощурился. – Поэтому мы идем пить местное пиво. – Это не может подождать до завтрашнего вечера? – вежливо спросил Арчи. – Может, – с готовностью ответил Захария. – Но тогда ты будешь должен мне то же и плюс проценты. – И какова ставка? – Девяносто девять и девять десятых, разумеется. Арчи поднял брови. – Мои лапочки очень ценны мне, – невозмутимо пояснил Захария. – А ты так бесцеремонно лишил их невинности и нанес мне такую глубокую душевную рану. Рваную и гноящуюся. И вообще, учитывая достойно проведенный день, я просто обязан поощрить себя на дальнейшие гражданские подвиги. Так ты идешь? Арт грустно сообщил, что три часа может функционировать в малоактивном режиме. Если же он погрузится в стэнд-бай, то расход энергии можно будет сократить еще на тридцать два процента. Вечная проблема с аккумуляторами. На Земле они пополнялись самыми разными методами, солнечной энергией в том числе – это был вспомогательный источник, но вполне пригодный. На Марсе приходилось рассчитывать только на электричество: иных способов не было, а расход был куда больше – приходилось компенсировать постоянные критически низкие температуры, использовать самые различные виды зрения, задействовать полную очистку воды, циркулировавшей в его организме, чтобы не расходовать ее попусту, корректировать движения с учетом марсианской силы тяжести и много чего еще. А сегодня еще и такие интенсивные упражнения. Но либо сегодня посидеть по-дружески, либо завтра вляпаться во что-то страшное, на что этот Смолянин был явный мастак. – Так ты айтишник или не айтишник? – практически сразу задал ему животрепещущий вопрос Захария Смолянин. Арчи пожал плечами. – Не в первую очередь, – ответил он. Все-таки правда: общение с Артом наверняка приравнивалось к весомому образованию в кибернауках, пусть Арчи и предполагал заниматься этим постольку-поскольку, тем более Арт не возражал. – А как ты это сделал с моим компом? – приставал к нему Захария. Это был очень хороший вопрос. Арчи захотел – и получилось. Разумеется, у этого процесса было немало промежуточных стадий: он мог видеть – или представлять таргет в виде решетки в несколько измерений, окрашенной в бесконечное множество цветов, причем не только видимого спектра, с по-разному заполненными ячейками. Арт утверждал, что ни при чем и Арчи способен самостоятельно выстраивать такой зрительный образ. Наверное, не врал – потому что не был способен. После этого следовали несколько миллисекунд приценки и уточнения, какие места могут быть наиболее слабыми, сверки с мнением Арта – и вперед действовать. Главное – предварительно уточнить специально для него, что действия, которые собирается предпринимать Арчи, не незаконны. То есть заверения, что они не запрещены, достаточно. Разрешены ли они, Арчи тактично замалчивал. В случае с навязыванием компьютеру собеседника нужных Арчи изображений это было условно не-незаконное действие: Арчи ничего не взламывал, ничего не конфигурировал, просто перехватывал на пару долей секунд управление видеодрайверами, чтобы внедрить какую-то картинку. В случае с Захарией Смоляниным – котят. Хотя, наверное, следовало морских ежей. Или медуз. Или даже спрута – огромного такого, с кучей присосок на щупальцах, которого хрен стряхнешь. Не помогали даже намеки на волю высшего руководства хранить проделки Арчи Кремера в тайне: Захария требовал ответа или хотя бы алгоритма действия. Что, в принципе, соответствовало все тому же разглашению государственной тайны. В ситуации, в которую Арчи так неосмотрительно вляпался, был один плюс: они сидели в милом ресторанчике в самом новом пузыре – и под самым куполом. Но в стратегически важном для Арчи месте – рядом с зарядной пластиной. Арт блаженно мурлыкал; Арчи отбивался от наскоков Захарии; и все-таки этот тип ему определенно нравился. Захария же, поняв, что не добьется от Арчи никакого вразумительного ответа, и невразумительного тоже, принялся допытываться до Арчи лично: откуда взялся, чьих будет, почему на Марсе, как живет, чем интересуется, есть ли друг-подруга. – Как нет? – возмутился Захария, услышав отрицательный ответ на последний вопрос. – Как это нет? Почему нет?! – Нет, – пожал плечами Арчи. Реакция Захарии его немало развлекла. – Так нельзя, – сурово заявил Захария. – Даже я, когда находился в свободном поиске, я находился именно в поиске. Иногда активном, иногда пассивном, но поиске! – он постучал костяшками пальцев по столу. – И с моей точки зрения, просто неприлично относиться легкомысленно к своему одиночеству. Потому что, мой дорогой друг, твое одиночество вынуждает на одиночество еще какого-нибудь очень хорошего человека. Вот например... э, нет. Или... – он посмотрел на Арчи. – Чести много. Хм, а Лакис? – вытянул он шею. – Не холост, разведен. Но привлекателен. И оч-чень даже бодр для своих преклонных... неважно. Ну? Арчи рассмеялся. – Ну и ладно, – рассеянно отозвался Захария, сосредоточенно размышлявший о чем-то. Не иначе картотеку перебиравший. После приятного вечера он потребовал, чтобы Арчи пригласил его к себе в гости или по крайней мере заглянул в гости к нему. – А нет, – получив согласие, сообщил он. – Не получится. У меня сегодня очень насыщенный вечер. Так что в другой раз. И насчет Лакиса подумай. Он подмигнул. У Арчи округлились глаза. Такие разговоры – в порядке на Марсе? Или это касается только Захарии Смолянина? Николай Канторович сначала долго смеялся, когда Захария рассказал ему о своей великолепной и замечательной идее пристроить Ставролакиса, а затем спросил: – Ты уверен, что это хорошая идея? – Я уверен, что это отличная идея! – воскликнул Захария и даже попытался приподняться на локте. Получилось не очень, он шлепнулся обратно, затем подпер голову рукой. – Должен же я организовать Лакису какую-нибудь подлянку, правильно? – Зачем? – А почему нет? – резонно спросил Захария. На это Николай Канторович едва ли мог ответить хотя бы что-то разумное. Затем он снова рассказывал Захарии все, чем занимался и чем будет заниматься, словно за сутки с небольшим что-то изменилось. Они корректируют курс, уравнивают скорости с астероидом, который предстоит захватывать, проверяют его геометрию, уточняют его состав. – Кажется, мы здесь задерживаемся. Этот камень вращается, как хочет. Мы можем потратить немало времени, чтобы стабилизировать его. А потом догонять вас. Он усмехнулся и потянулся к голоэкрану. Захария помрачнел. – Какая забавная у вас жизнь, – мрачно буркнул он и уткнулся в подушку. Затем приподнял голову, так, что над подушкой был виден один его глаз. – Я скучаю, – пожаловался он. – Я очень скучаю, – беззвучно прошептал Николай. Захария вздохнул и сполз с кровати, подошел к медиаюниту, уселся, положил голову на консоль. – Правда? – промурлыкал он. – Очень? – Очень, – усмехнулся Николай. – И я, – вздохнул Захария. Но у него были грандиозные планы. Которые рассыпались, во-первых, о легкомысленное отношение к ним Арчи Кремера, а во-вторых, о странную реакцию Ставролакиса. Этот солдафон (в худшем смысле этого слова, а не так, как умничка Лутич) заорал на прелестника, щедрого душой и мудрого мозгами, искренне желавшего счастья всем вокруг себя великодушного волшебника Захарию Смолянина: – Еще одна такая выходка – и я ни к одному проекту тебя не подпущу, ты, пиявка радиоактивная! Прежде чем задуматься о том, куда спасаться бегством, Захария все-таки успел спросить: – Он тебе настолько нравится? И даже поиграть бровями. Потом, правда, пришлось удирать во все лопатки. Не получилось, разумеется. Захария был, конечно, тренированным молодым человеком, но обувь предпочитал далеко не спортивную. Так что Ставролакис схватил его и долго тряс, требуя, чтобы Смолянин выбросил всю дурь из своей головы, а потом сам пытаясь эту дурь вытрясти. Собственно говоря, Захария не нашел своим альтруистическим порывам одобрения, или по крайней мере тяжким душевным травмам поддержки даже у ближайших: Лутич хохотал до слез, а затем при Захарии же интересовался у Ставролакиса, что должно упасть ему на голову, чтобы он понял бесцельность сопротивления, кончал выделываться и смирился с намерением Захарии впихнуть его в законный брак. В некотором роде унижение умнички, лапочки и добрейшей души человека, как о себе думал Захария, уныло выслушивая брань Ставролакиса, компенсировалось страстностью реакции этого нечуткого типа. А ведь предстояло еще присутствовать на заключительной части эксперимента Лутича – увеличении давления в пузыре, и Ставролакис будет там обязательно. И возникает вопрос: у кого писать завещание? Но Лакис оказался выше дрязг и прочих презренных разборок – правда, после того, как Захария признался, что на него находит иногда, а сейчас, когда эндорфинов в крови дофига и больше, а выплеснуть некуда, всякая разная дурь в голову лезет. – Бывает, – великодушно сказал Лакис. И, сволочь, коварно хлопнул изящного и утонченного Захарию по спине со всей своей полковничьей дури. Отомстил, гад. – Что я не понимаю во всей этой истории, – хмуро признался Захария много позже, – так это почему давление так отличается от расчетного. Здания герметичные, в конце концов, и для пузырей, и для тех же искусственных лун применяются схожие технологии, и они везде функционируют, но не здесь. Так? – Так, да не так. Искусственные луны – это полностью замкнутые системы, – в тон ему ответил Лутич. – У них максимум два выхода, и они очень тщательно проверяются. Здесь в каждом пузыре их несколько, плюс открытый грунт, плюс переходы. Их сделать идеально герметичными не получается, только если иначе конструировать фундамент. – Он помолчал, покачал головой. – И расходы на него увеличатся как минимум вдвое. – А еще у меня странное ощущение, что город растет куда быстрей, чем метеорологи добывают воздух, – после небольшой паузы подхватил Лакис. – Вкачивать внутрь марсианскую атмосферу просто так нельзя, ее тоже нужно подготавливать. И вообще, ее по-любому слишком мало. Таскать лед с полярных шапок... пф-ф. Можно, но не бесконечно. Там уже выработки будь здоров. – Есть астероиды, – сказал Захария, задумчиво глядя в стакан. – Астероиды? Таскать воду за два миллиона километров? – скептически спросил Лакис. – Скорей за двадцать. В двух миллионах километров отсюда ничего толкового нет, только углеродные и металическая шваль. А так – прибуксировать ледяной астероид, спустить его на поверхность, и разделывай в свое удовольствие. – И что скажут на Земле? – «Как вы допустили, что вам стали необходимы экстренные меры по аэро– и гидрообеспечению города», – предложил Захария. Ставролакис посмотрел на него, пробормотал что-то нехорошее и скрипнул зубами. – А если обвинить проектировщиков в создании слишком огромных пузырей, для которых не хватает воздуха, или в неточности проектов, или еще чего, так опять же... – Захария покачал головой и потянулся за бутылкой. – Для того, чтобы установить с достаточной надежностью неточность проекта, халатность или саботаж, необходимы эксперты. Их нужно тащить с Земли. А теперь представь, кто с Земли добровольно полетит сюда. – Ха! – вскинулся Захария. – Я добровольно, между прочим! Для меня это вообще шикарная перспектива! Лутич скептически посмотрел на него, переглянулся со Ставролакисом. – Это для тебя. А для человека, у которого на Земле семья, дело, репутация, связи, год здесь – это маленькая смерть. Захария, пивший пиво, неожиданно фыркнул, закашлялся, стукнул Лутича. – «Petite mort», говоришь? – захохотал он. – Социальная, ты, сатир! – Лутич от возмущения даже приподнялся. Лакис нагло ржал. – Да-да, рассказывай! – ликовал Захария. Но демарш Захарии снял напряжение на несколько минут, не более. Марсианские поселения разрастались, люди прибывали. Инфраструктура усложнялась, промышленность росла. На Земле считали, что жизнь на Марсе развивается устойчиво и в соответствии с прогнозами. На Марсе на эти прогнозы давно не обращали внимания, а жили по своему разумению, корректируя свои потребности в соответствии со своими представлениями. Земля была не против предоставить Марсу еще больше свободы – до тех пор, пока на нее исправно отправляются бесконечные грузы самых разных товаров. А на Марсе убеждались: когда все, казалось, предусмотрено, все просчитано, ко всему подготовились, оказывается, что планета совсем не изучена. Просто абсолютно. К примеру, спутники обнаружили в южном полушарии – жутко изрытом кратерами от астероидов, а также с предположительно тонкой корой – колоссальные залежи редких металлов, которых на земле добывается тонны по две-три при потребностях в десять-пятнадцать тонн. К кластеру безымянных кратеров у южного полюса прибыла бригада бурильщиков, рассчитывая проделать скважину до источника воды, чтобы можно было разбить лагерь для другой миссии, которая начала бы разработку месторождений. Увы, технология бурения, пригодная для Луны, оказалась малоэффективной на Марсе: то ли грунт не тот, то ли его плотность делала бурение проблематичным. Пришлось два года ломать голову, прежде чем можно было вернуться к начатой шахте и попробовать еще раз. Или солнечные панели, отлично работающие на лунах, имели на Марсе куда меньший КПД, хотя расчеты показывали сто-двести-триста раз: расстояние от Солнца является несущественным фактором. Расчеты расчетами, а солнечных батарей все-таки требовалось больше. На руку марсианам сыграл случай: в одном из кратеров при раскопках были обнаружены небольшие залежи перовскита, а стабилизировать его для использования в солнечных батареях уже давно научились; немного умения, немного испорченных панелей – и остальные слегка усовершенствуются и наконец становятся приемлемо эффективными. И так всегда и во всем. Эти вещи решались своими силами – как с теми солнечными панелями. Народ на Марсе почти не обращал внимания на терранские решения. А Лутичу приходилось. И Ставролакису. Особенно ему. – Иными словами, пока здесь что-нибудь не случится, ничего сделать нельзя. – Мрачно заключил Захария. – Боюсь срывать с твоего прехорошенького носика розовые очки, но это всегда так, – угрюмо сообщил Лутич. Бесконечные проверки моделей пузырей на гиперкомпьютере показывали, что они вроде как в порядке. Данные, поступавшие с датчиков, которые уже были установлены на пятнадцати процентах куполов, подтверждали, что их функционирование находится в норме, стабилизировалось, никаких признаков нарушения целостности соединений не наблюдается. Медики тоже включились в эксперименты – благо какая возможность: сравнить самочувствие людей в двух вариантах условий проживания, да еще с такой выборкой; и они оставались удовлетворенными. По этому поводу возникал другой вопрос: где взять достаточно кислорода для поддержания такого давления – расход увеличивается на шестьдесят процентов, если делать это экономно, а чтобы достичь максимально комфортного давления, так его раза в два с половиной больше нужно: со временем развивались технологии, совершенствовались конструкции, это позволяло строить куда более просторные помещения, и их наполнить было той еще проблемой. Атмосфера Марса не подходила принципиально, и дело даже не в ее составе: самой атмосферы было катастрофически мало. Добывать кислород можно из воды, не проблема. В снежной шапке на северном полюсе ее было вроде как достаточно, но на удвоение добычи водного льда едва ли можно было рассчитывать: экологи на Марсе и на Земле в два счета пустят на лоскутное одеяло. Глубокие бурения были бы выходом, но смешным образом для их успешности нужна была вода, много воды. А до нее бурить – три километра, и это не всегда было просто. В долинах приходилось бы преодолевать каменной прочности реголит, затем скальные породы, которые содержали много разных металлов и тем самым значительно осложняли бурение, и только потом пермалёд, а под ним жидкую воду. Вариантом были бы каналы – в них слой, который нужно было бы преодолеть, мог быть на порядок тоньше, но проблемой могла стать инфраструктура. Еще одним вариантом была бы транспортировка водяных астероидов, но их размеры были сравнительно небольшими, соответственно гонять грузовые суда только ради них было по крайней мере невыгодно. – А если как сопровождающий груз? – предложил никто иной как Бруна Сакузи. Для нее это проблемой не было: вся ее команда была сопровождающим грузом, ей самой приходилось скандалить и интриговать полтора десятилетия, чтобы попасть в состав третьей волны заселения и в качестве ее участника получить собственные лаборатории на Марсе. Она сама была кровно заинтересована в воде для своих деток – ну еще бы. Ийк Нурми, главный техник аэропорта, задумчиво почесал подбородок. Меланхолично он спросил: – Четверть кубокилометра воды на сколько может хватить? Лутич задумался на полминуты. – При нынешнем расходе этого хватило бы на два-три года. Ставролакис смотрел на Нурми очень недовольно. Он, кажется, предполагал, что может предложить этот экспериментатор. И, кажется, предполагал, что команда «Триплоцефала» может согласиться. И он заранее был категорически против. – Или сколько это: куб с размером ребра в четверть километра, – насупился Нурми. – Идиот, – печально произнес Захария. – Это по какой системе? – нисколько не обиделся Нурми. – Метрической, – огрызнулся Захария. – Он не помещается в грузовом отсеке в любом случае, – мрачно предупредил Ставролакис. Нурми покосился на него, затем на астронавигаторов в составе двух человек. – Мы не учитываем совсем мелкие ледяные астероиды. Это мусор, в наших масштабах говоря, – сказала Гизелла Галаш. – Но это не значит, что их нет. Более того, их дофига. И их регулярно появляется дофига. Даже ничего дробить не надо, это делают сами астероиды. Нурми посмотрел на Бруну Сакузи, на Лутича, на Захарию. На Ставролакиса, медленно, но верно багровевшего, он посмотреть не отваживался. Захарии он сказал, имея в виду гиперкомпьютер: – Надо посчитать. Твоя штука примет мои данные? – В метрической системе? – оскалился Захария. – Да хоть в идиотической. Надо посчитать. – Это очень рискованное предприятие, – недовольно произнес Лутич. – Я не сомневаюсь в экипаже, более того, я уверен, что если кто это и сделает, так это твои ребята. Но это очень рискованно. Одно дело – захватить астероид и дотянуть его до Марса, затем установить на нем тормозные двигатели и парус и спустить на поверхность – сбросить, грубо говоря, не особо заботясь о его целостности. Совсем другое – захватить астероид, втянуть в грузовой отсек и с ним уже лететь обратно и приземляться. И третье – совершить оба этих маневра в одной экспедиции. Ставролакис уперся рогом. Он орал: «Не позволю!». Сакузи орала в ответ: подумай о будущем! Нурми гудел: это осуществимо, машина зверь. Гизела Галаш и ее молчаливый коллега согласно кивали. Лутич предпочитал помалкивать. Захария ерзал – и молчал. – Я еще раз повторяю, – грохнул кулаком по столу Ставролакис, – это нужно быть сумасшедшим, чтобы даже рассматривать такой вариант! – Командир, – раздался голос Канторовича, – так нормальные люди и не хотят работать на Марсе. Ставролакис уставился на Захарию. Тот застенчиво ковырял пальцем стол и скромно хлопал ресницами. Когда только успел подключить к обсуждению команду космолета, стервец. Лутич хрюкнул и три раза хлопнул в ладоши. Поаплодировал, сволочь. – Я тебя на три месяца на губу посажу! – рявкнул на Захарию Ставролакис. – А я тебя на три месяца отстраню от обязанностей за это, – спокойно сказал Лутич. – Он гражданское лицо и тебе не подчиняется. – На угрожающую мину Ставролакиса он ответил: – Ты мне тоже, но я все еще комендант. Речь идет о безопасности моего поселения. И его граждан. Пусть даже это Смолянин. – Никто не собирается делать это в этот рейс, Лакис, – примиряюще сказал Нурми. – Пока же вопрос ребром не стоит. Мы еще подумаем, потренируемся. То-се. Лапочка нам симуляцию сделает. Правда? Захария с исключительно самодовольными видом закивал головой. – Это сумасшествие, – угрюмо говорил Ставролакис часа через два. Лутич молчал. Задумчиво постукивал пальцами по подлокотнику кресла. Ставролакис тоже помолчал. – И кажется, это необходимо. Лутич кивнул. – Ладно. Дождемся окончания этого вылета и подумаем еще раз. – Подытожил Ставролакис. В его голосе отчетливо звучала неуверенность. Недовольство собой за эту неуверенность. И нежелание принимать именно то решение, которое он все-таки примет. А Захария Смолянин готовился к возвращению из астероидной одиссеи льва своего сердца, гепарда своей постели майора Николая Канторовича. Хихикал, думая, что доживет, чего доброго, и до адмирала в своей личной жизни – насмешка судьбы, так ее. К возвращению «Триплоцефала» готовилась и вся команда посадочной площадки. И то ли невеселые настроения Ставролакиса передались ей, то ли они соответствовали самим ее настроениям, но подготовка была суетливой, лихорадочной какой-то. Корабль уже начинал торможение, готовился ко входу в атмосферу и спуску на поверхность в указанное место астероида, а подготовка все не заканчивалась. Арчи Кремеру было очень любопытно, что да как происходит – как совершается посадка космического корабля таких размеров. На рапорт с просьбой о разрешении присутствовать там Ставролакис просто сказал: «Фиг с тобой, только под ногами у них не путайся». Арчи не собирался. Но через сутки он получил приказ Ставролакиса о прикреплении к личному составу данного подразделения. – Даже если для тебя вообще никаких заданий не будет, просто полазишь по Олимпу. Он того стоит, – пояснил Ставролакис. Еще бы.