Две души Арчи Кремера

Когда комендант Лутич появился в восьмом пузыре, Бруна Сакузи отбросила секатор, которым взмахивала с изящностью дирижера тройного оркестра, и подбежала к нему. И ладно: в два раза меньшая сила тяжести, воздух полегче да поразреженней, чем на Земле, все, что угодно, но комендант Лутич в который раз удивился ее резвости. Тетка была основательно сбитой, плотной такой, из тех, которые за один раз способны перерубить шестисоткилограммовый валун мечом-кладенцом, и никак не ассоциировалась у него с подвижностью. Никак, когда комендант Лутич рассматривал ее вне ареала обитания. Но в родном пузыре или других, так или иначе захваченных ей под свои шкурные интересы, она вела себя именно так – неожиданно ловко. Проворно. Энергично. Навевая мысли об алхимии, мётлах, чего уж там, остроконечных шляпах и прочих ведьминских ухищрениях. Это же могло быть совершенно праздной мыслью – комендант Лутич развлекал себя таковыми, чтобы отвлечься от других, очень неприятных, завязанных на многих людях и на одном событии – аварии «Триплоцефала». Уже вроде и несколько отчетов были отосланы на Землю, и к ним прикреплены симуляции события, а их авторами указаны инженеры по искину, группа разработчиков, возглавляемая Захарией Смоляниным; они уже раз, наверное, триста, – вместе со Ставролакисом, Араужо и еще парой-тройкой людей, часто и с Лапочкой Смоляниным, куда без него – обсудили, обсосали мельчайшие детали произошедшего, а реконструкции выучили наизусть, и все равно Лутич возвращался к произошедшему, пытался заглянуть в прошлое, в себя самого: а все ли он сделал, не упустил ли чего-то тогда, не он ли виноват в произошедшем? Как бы он ни старался убедить себя в том, что как раз он и ни при чем, но осознание того, что шестеро космолетчиков и еще две дюжины работников были доставлены в город в специально оборудованном под санитарный вагоне, а «Триплоцефал» все лежит на боку и терпеливо дожидается, когда вокруг него возведут леса – краны – что там еще, оптимизма не добавляло. Бруна Сакузи ухватила Лутича за рукав и потащила за собой. Она, конечно, была той еще заразой, думавшей о своих деточках – растениях – практически все двадцать четыре с лишком часа в марсианские сутки, иногда вспоминавшей о подчиненных, радевшей о последних куда меньше, чем о первых, но на то она и землеройка. У нее, думал Лутич, глядя по сторонам на буйство (иначе и не выразить) цветов и растений, инстинкты такими всегда были, а потом еще и прогрессировали, чего с нее ждать. С другой стороны, и подчиненные были при деле и в делах, увлеченные в той же мере, что и Бруна, а значит – и такие же счастливые. По крайней мере, увлеченные своей работой, что стимулировало оптимизм, которого комендант Лутич не испытывал достаточно давно. В кабинете Бруны Сакузи комендант Лутич позволил усадить себя, огляделся, принял чашку жуткой травяной гадости со снисходительным кивком и величественно положил ногу на ногу. Она села напротив. – Это – наша последняя смесь трав, которая очень неплохо реализуется в лавках. У Эсперансы тоже, – задумчиво сообщила Бруна Сакузи. Она сложила руки на коленях, подумав, подсунула их под бедра, поерзав, снова сложила их на коленях. Глядеть на Лутича она не осмеливалась. – Очень интересный букет, – решив побыть милосердным, сообщил ей тот, понюхав настой. Бруна зыркнула на него недовольно, затем начала изучать ногти – основательно обломанные, обношенные, грязные ногти. Комендант Лутич с важным видом сделал первый глоток. Он изобразил на лице глубокое раздумье, причмокнул, задумался, стоит ли делать второй глоток – смесь была ядреная, и последствия от ее применения могли быть самыми неожиданными; а еще его беспокоило, что хитрая жаба Сакузи хочет от него. – Ребята в порядке? – хмуро спросила она. Словно слышала его размышления. – Вполне. Врачи пока настаивают, чтобы они вели щадящий образ жизни. С полетами придется повременить. – Лутич повертел перед носом чашку, изучая бока, заглядывая зачем-то под донышко. – Только если вторая команда будет вылетать за мелкими астероидами на тренировочном трейлере. Сакузи посмотрела на него и отвела взгляд. – Но они тоже должны будут делать это с Олимпа? – угрюмо уточнила она. – С учебного космодрома тоже допустимо. Ты сама знаешь. Это было нормальной стратегией полетов. – Лутич посмотрел в направлении площадки. – Даже принимая во внимание, что и ее проектировало то же конструкторское бюро? И наш пузырь, Златан. И остальные. Одно и то же бюро. Я говорила много раз, что с архитектурой не все в порядке. Давление в пузырях пониженное, чтобы поддерживать приемлемую влажность и насыщенность воздуха, нам приходится дополнительно обогащать его водным паром, нейтральными газами, делать химанализ воздуха каждые полчаса вместо проектных двух, и прочее. Ты знаешь. – Угрюмо подчеркнула она. – И я думаю, остальные пузыри как себя ведут? – У тебя есть конкретные наблюдения? – Лутич с радостью отставил чашку с травяным чаем. Сакузи гневно выпрямилась в кресле, Лутич вскинул руку. – Конкретные наблюдения, Бруна. Повторяю, конкретные. Я знаю многое о твоих проблемах от тебя лично и с твоих слов, и при этом я получал очень мало запросов, рапортов и жалоб. Она обмякла. – Златан, ты постарайся понять меня. Я знаю, как это было на Земле и, скажем, на Луне-1. Я знаю, что и как нужно делать в условиях низкой гравитации и недостаточного давления. Я знаю, какой предполагалось создать микросреду здесь – в идеале. Естественно, идеал – это нечто недостижимое, а мы – биологи. Не какие-нибудь там искинщики, а «зеленые пальцы». Как бы это сказать, второй сорт, – мрачно заметила она. Лутич подумал было: возразить, что ли, – но ни сам не знал, что именно ответить ей, ни Бруна Сакузи не ждала ничего такого. Скорее всего, она бы и не поверила его заверениям. Она снова переплела пальцы, начала изучать синяк под ногтем большого, сжала пальцы в кулак. – Естественно, я знаю, чего бы я хотела для своих питомцев. И я хотела бы многого. Даже, как ты сам понимаешь, куда больше, чем требую от тебя, рассчитывая получить хотя бы половину. Но меня интересует другое: насколько вообще надежна наша микросреда. Даже не конкретно наши оранжереи. Они проектировались хлипкими, строились... – она махнула рукой. – Растения – не люди. Если потерять несколько десятков стволов, никакой гуманитарной катастрофы не произойдет. Но знаешь, после этого происшествия я не уверена, что готова так легко относиться к нашему положению. – Бруна, дорогая, – вздохнул Лутич. – Я позволю себе еще раз повториться. У тебя есть конкретные наблюдения? Информация о сомнительном функционировании ваших пузырей? – Златан, дорогой, – Сакузи посмотрела в одну сторону, другую, снова начала изучать синяк на большом пальце. – Я понимаю, что ты в сложном положении. Ты всего лишь распорядитель здесь. Она замолчала, начала вычищать грязь из-под ногтя. Лутич отказывался думать, много ли ее там, и вообще: что творится под ее ногтями. О том, как первые землеройки создавали необходимую микрофлору почвы, народ предпочитал не задумываться; до сих пор очистительные сооружения охотно вносили свою лепту – скорей даже таланты, десятками, сотнями, децитоннами – в удобрение стерильной, полностью неплодородной марсианской почвы. Естественно, часть городских фекалий оказывалась и на руках землероек, пусть и в крайне сублимированном виде. Воистину, подвиг во имя общества. – Иными словами, даже твои ребята начали говорить о том, насколько ненадежны наши условия. Так? Бруна Сакузи виновато посмотрела на него и робко кивнула головой. – Бруна, дорогая. Ты присутствовала при обсуждении многих ситуаций, связанных с недоверием, которое мы не можем не испытывать по отношению к местным архитекторам. Ты же присутствовала и при некоторых экспериментах. Они успешны, не так ли? Она помолчала немного, пожевала губы, несмело улыбнулась и покивала-покачала головой. – Златан, я верю тебе и доверяю. Я уверена, что не только ты, но и мы все делаем все во имя нашего будущего, и мы заинтересованы в том, чтобы оно было максимально успешным. Но понимаешь, я сама понимаю, что не могу поделиться всей информации с моими питомцами. А они спрашивают, – пожаловалась она. – Сначала спрашивают о причинах аварии «Триплоцефала», затем о том, почему давление в шести пузырях из семнадцати ими обследованных на девять-двенадцать процентов ниже нормы, затем – еще что-нибудь такое. У меня очень любопытные дети. Она пыталась сделать вид, что виновата, но в ее голосе слышалась гордость. «Старая перечница», – не без одобрения подумал Лутич. Он был не менее горд, когда его подчиненные неожиданно оказывались куда более сообразительными, чем он предполагал. Но то служащие администрации. Разные люди, частью чиновники-бюрократы, частью раздолбаи и предприимчивые до кругов перед глазами олухи. Они-то поневоле развивали в себе странную черту, именуемую политическим чутьем, оценивали любое событие с точки зрения его значимости и делали выводы, которые оказывались критически близкими к правде. Пусть они и руководствовались в первую очередь политическими выгодами, что комендант Лутич одобрял, но и правду знали. Что Лутич находил опасным. Поэтому он предпочитал апеллировать к их разуму, мягко и незаметно направлять на путь истинный, наставлять, чтобы они ориентировались административной выгодой прежде всего. У него были неглупые подчиненные. Кто его знает, что за одержимые были в подчинении у Бруны Сакузи. Судя по тем ребятам, которых Лутич знал, это были смекалистые люди – во всем, что касалось их профессии и – глубже – призвания. Во всем же, что касалось безболезненного существования кластера их пузырей, приходилось договариваться с Бруной Сакузи – старой вешалкой, которая очень хорошо чувствовала, откуда ветер дует, что нужно делать и куда улепетывать, если что. – Это просто здорово, что у тебя именно такие дети, – задушевно начал отвечать комендант Лутич. – Это бесспорно свидетельствует не только о твоей замечательной команде, которая вместе куда больше, чем просто сумма ее частей, но и члены которой поодиночке являются замечательными участниками гражданской жизни в нашем маленьком обществе. Я должен признать, что именно это ценю в своих подчиненных, и мне очень хочется думать, что я тоже воспитал такой зрелый, изобретательный и ответственный коллектив. Бруна Сакузи улыбалась все более натянуто и наконец глядела прямо ему в глаза. – Насколько я могу судить, уполномоченные органы достаточно энергично ведут расследование, – заметив ее мину, решил побыть чуть более искренним Лутич. И он продолжил в том же духе: причины будут установлены, причинно-следственные связи определены-зафиксированы, виновные будут наказаны, герои награждены, пострадавшим выплачены компенсации, мы все извлечем необходимые уроки. Он не сказал ничего, что сама Бруна при должном желании не смогла бы придумать сама, и она понимала, не могла не понимать это, но помалкивала и делала вид, что удовлетворена его велеречиями и даже считает их этаким своеобразным откровением, что ли. Когда Лутич выдохся (а лить воду на мельницу истории он не мог бесконечно долго, как бы ни считал, что это просто), Бруна Сакузи оглядела комнату. – Замечательная брехня, – виновато сообщила ему она. Лутич тоже осмотрел комнату. Его компьютер сообщал, что подозрительных узлов не обнаружено, за пределами комнаты не находится подозрительных личностей, так что все вроде в порядке, их не подслушивали. Он посмотрел на Бруну, та – оживилась, поняв, что ей достанется два карата откровений. Подобравшись, прищурившись, сцепив руки, она совьим жестом склонила голову к плечу. Лутич, важно помолчав, еще раз оглядев комнату – больше для того, чтобы выиграть время, чем для лишней проверки обстановки, – сказал: – Спецбригада прорабатывает самые разные направления. Для тебя поясню: тут дело даже не в том, чтобы установить виновных и собрать достаточно доказательств. Я догадываюсь, что твои детки уже подозревают кое-кого, и сдается мне, что их подозреваемые и наши не отличаются особо. Бруна Сакузи молчала; выражение ее лица подтверждало: еще как. Мы тоже кое-что можем. Мои детки тоже соображают и способны делать очень грамотные выводы, а иначе не было бы их в моем царстве да на Марсе. – Дело в том, дорогая Бруна, – продолжил Лутич, – что нашему начальству может не понравиться тот виновный, и я имею в виду не физическое лицо, а скорей некую организацию, группу людей, как ты сама понимаешь. Ни моему, ни Ставролакиса, ни чему-либо другому. Боюсь, мы вляпались в политику. Это тоже не было для нее секретом. Оставалось выяснить, какие силы задействованы сейчас – не тогда, когда речь шла о жизнеобеспечении крайне разношерстной публики в заведомо экстремальных условиях, а сейчас, когда несколько компаний – корпораций, если быть честными – заполучили дыру в бюджете в несколько сотен миллионов койнов. И если, к примеру, генштаб к упущенной выгоде относится как к чему-то мифическому, то есть допускает существование еще и такой статьи в бюджете, но только не в своем и только с изрядными допусками, условиями и оговорками, то есть же огромные корпорации, которые ничем другим не интересуются и в R&D вкладываются ровно настолько, чтобы не допустить излишних расходов, которые значили бы недополучение выгод, что в свою очередь значило бы крайнее недовольство нескольких, но очень влиятельных людей. И Лутич рассказал о мнениях, которые уже были доведены до него и до Ставролакиса людьми, приближенными к тем, занимающим вершины. А мнения эти были по-прежнему разнородными. Кто-то пытался разглядеть в аварии недосмотр чиновников здесь на Марсе, причем ему было крайне желательно увязать его со своими недоброжелателями на Земле; кто-то настаивал на халатности младших офицеров, которые в свою очередь подбирались по инструкциям, разработанным на Земле своими недругами, и так далее. Лакис получал пакеты с информацией каждые три часа, и каждый раз он чуть ли не накачивался успокоительным, потому что крайне велик был шанс, что он получит распоряжения-приказы, противоречащие друг другу и тем, которые он получил в предыдущем пакете. Иными словами, нормальная практика. А что пока было совершенно неясным, так это позиция адмирала Аронидеса. Он пока был осторожен в своих замечаниях и предпочитал высказывать самые общие слова поддержки. Еще и его свита помалкивала. – Захария Смолянин считает, что они наверху разберутся, потому что Аронидес не терпит дураков, – осторожно сказала Бруна Сакузи. – Захария Смолянин считает, что его дед до сих пор обладает неограниченным влиянием в генштабе, – мрачно произнес Лутич. – Я хотел бы верить в это, но что-то мне подсказывает, что они не настолько консервативны, чтобы прислушиваться ко мнению старого скандалиста, которого вышибли из генштаба добрых две дюжины лет назад. – Иными словами? – подумав, решила уточнить Сакузи. – Иными словами, начальник генштаба позволяет всем думать, что адмирал Смолянин может на него влиять, а так ли это на самом деле, я не знаю. Более того, Лутич не доверял Аронидесу – тот стоял на самом верху, смотрел на него сверху вниз, ожидаемо знал о Лутиче очень много, возможно, больше, чем сам Лутич, и его не интересовали отдельные личности – Аронидес вынужденно думал в иных категориях, в которых счет велся не единицам или десяткам людей – десяткам тысяч скорей. Или даже больше. Ему весь Марс-сити – дельце на половину средиземноморского гарнизона; ценность города была скорей в его уникальности, в колоссальных вложениях в его жизнеобеспечение, в совокупной стоимости проекта. В потенциальной значимости: на тот случай, если дела на Земле будут обстоять совсем плохо, экологически ли, климатически, социально, физически, как угодно, Марс может оказаться отличным плацдармом для того, чтобы отправить туда Ноев ковчег с ключевыми тварями и там уже начать все заново. С этой точки зрения и Лутич, и Ставролакис были отличными кандидатурами, чтобы обеспечить преемственность. Но как тот же Смолянин был вышвырнут на обочину жизни просто за свой слишком громкий голос и самонадеянность, невзирая на все его заслуги и прочая, прочая, так и им с Лакисом найдется замена – за здорово живешь. Автономия ареанских поселений – это иллюзия, в которой растворяешься, за которой забываешь, что чуть ли не полностью зависим от терранского начальства. Бруна Сакузи должна была понимать это; судя по внимательному взгляду темных, непрозрачных глаз, она понимала. Наверняка сама сталкивалась с этим не раз за всю свою долгую жизнь. Лутичу было интересно, хотела ли она уточнить его с Лакисом положение, чтобы решить, следует ли ей сменить союзников и присмотреться к тем, кто может занять его место – или что-то другое. – Я могу думать об этом Смолянине все, что угодно, – кисло произнесла она, – о нашем Смолянине, – поправилась Сакузи, – но он не дурак, Златан. И едва ли питает неубедительные иллюзии насчет деда. Ну и кроме того, анализ статистики ведь проходит через него. – Она снова принялась рассматривать пальцы. – Жаль, что я не могу ничем вам помочь. Что мы не можем помочь вам. Лутич потянулся и положил руку поверх ее рук. – Вы здорово помогаете всем нам. Хотя бы тем, что у нас к столу постоянно подаются замечательные овощи и фрукты, – ответил он, улыбнувшись. – Я не это имею в виду, Златан, – поморщилась она, но вытянула руку из его захвата и похлопала его по руке. – Я понимаю, – посерьезнев, сказал Лутич. – Но пока и долго еще мы не можем делать ничего, а только ждать. Кстати, служебные записки, которые ты и твои детки подавали мне, тоже пошли в общую связку. И они там очень подсобляют. Скажу прямо: по отдельности, вне контекста они могли звучать немного занудливо, а в общей упряжке – это просто отличная работа, просто замечательно на своем месте. Сакузи заставила себя улыбнуться. – Как там ребята? – спросила она. – Хорошо. Реабилитация проходит замечательно, Дарио уже рвется в бой. Подальше от собачки, я так подозреваю, – кривовато усмехнулся Лутич. Сакузи неодобрительно посмотрела на него. – У них отличный песик! – недовольно возразила она. – Между прочим, первое поколение ареанских домашних животных. И это, между прочим, не только фамильная ценность и традиция, но и возможность принять участие в таком, знаешь ли, своеобразном эксперименте. Лутич закатил глаза. Вот сейчас эта старая клизма начнет рассказывать ему о важности всех и всяческих сфер жизни на Марсе, о том, что все их поселения представляют собой по сути один большой эксперимент, что даже социализация в их обществе значительно отличается от терранской, а что говорить о бедных, несчастных невинных собачках, которым предстоит пережить перестройку организма, которая не может не отразиться на характере, и прочее бла-бла, на которое она была горазда. И она говорила... и говорила... и говорила... и возмущалась филистерским отношением Лутича к своей великой миссии... и порывалась наглядно показывать ему важность фиксации каждого инсайта, каждого, даже самого мелкого озарения, которое сопровождает их быт; привычно негодовала по поводу недостаточного гидрообеспечения двух пузырей и требовала, чтобы Лутич немедленно отправился с ней, убедился сам и принял мудрое и верное решение об изменении остаточного принципа, по которому, как ей кажется, снабжается вверенное ей царство. Лутич позволил ей вытащить себя из кабинета, покорно плелся к воздушным компрессорам, а сам прикидывал пути отступления. В конце концов, он шел сюда не за очередной отповедью этой одержимой, а за чем-то куда более важным – ну ладно, более приятным. Но это тоже в некоторой степени важно. Рядом с компрессором стоял Ной Де Велде. Нервно сжимал в руке секатор, причем коменданту Лутичу почудилось: жесты Де Велде, даже сила, с которой тот сжимал, менялась – мерцала, что ли. Особенно когда он завидел Бруну Сакузи рядом с Лутичем. Соответственно коменданта Лутича начал терзать вопрос: делать ли вид, что они случайно встретились, или прекращать притворяться и идти прямо к нему. С одной стороны, пока еще их отношения были чем-то эфемерным, неустойчивым, как астат. Что за отношения и насколько неустойчивые, Лутич предпочитал не задумываться вообще, чтобы не вздумать задать вопрос, на который, чего доброго, получит неприятный ответ – ответы на определяющие судьбу вопросы чаще всего оказываются радикально противоположными желаемым и необходимым. Пусть лучше так, как есть, неопределенно и без особой надежды, но и без очевидных разочарований. Со встречами, которые вроде как случайны и на второй взгляд тоже ничего особенного из себя не представляют, с отношениями, которые иначе как приятельскими назвать нельзя – вроде как, но кто его знает, что скрывается за прозрачными голубыми глазами да за большими линзами очков. И что творится в тех отделах головного мозга, которые отвечают за простые человеческие эмоции, чувства там и прочую дребедень, о которой коменданта Лутича подзуживали задумываться все чаще какие-то странные и неожиданные, непривычные и необоримые практически томления – иначе их не назвать. О чем еще не хотелось думать совершенно, так это о причинах, по которым старая ведьма Сакузи внезапно заговорила отчетливо иным голосом, не то чтобы насмешливым – нет и нет; возможно, злорадным, а еще радостным – бесспорно. Всенепременно. Словно Златан Лутич – ее блудный племянник, который долго отсутствовал, но вдруг вернулся и решил порадовать старушку Бруну офигенным подарком – как минимум гербарием из тысячи двухсот ареанско-венерианских растений. Или хотя бы бактерий. Или хотя бы вирусов. Или хотя бы цепочек ДНК или даже РНК, но которые определенно существуют на Марсе и никак не на Земле, и просто подарил ей их, вдобавок ко гранту на пятьсот тысяч койнов и пожеланию, чтобы на него была основана еще одна лаборатория. Милейший и кротчайший Ной Де Велде слушал треп Сакузи, не мигая, плотно сжав губы и нервно сжимая злосчастный секатор. Лутич изучал бесконечные стеллажи с горшками и колбами, кусты и деревца вдоль стен и между рядов и старался не пялиться на Де Велде – а хотелось. Этот засранец опять ел что ни попадя, и в результате у него щеки шелушатся, а может, еще по какой-нибудь другой причине. Кажется, он даже предпринял попытку облагородить прическу, и хрен его знает, проделал ли он это сам и вот этим вот секатором или обратился к кому-то из других малахольных землероек, потому что на пристойную работу уважающих себя парикмахеров мочалка на голове Де Велде не подходила. А у него были мягкие волосы, и уход за ними требовался соответствующий. Лутич знал это очень хорошо: провел как-то в бессонную ночь, наполненную все теми же томлениями, немало времени за изучением страниц сети, на которых обсуждались типы волос и возможные стратегии ухода за ними. Распоследняя зараза Сакузи обратилась напоследок к Де Велде с требованием что-то сделать и отчитаться не ранее чем завтра, но лучше после обеда, хихикнула и потрепала по плечу Лутича. Тот сжал зубы поплотней и выпрямился, сурово взглянул на нее и, неодобрительно сжимая губы, кивнул. Величественно, как ему хотелось думать; но кажется, рядом с Де Велде все настройки организма летели к едрене фене; поэтому чему свидетелями становились непрошенные зрители, Лутич предпочитал не думать – опять же, чем меньше он обращал на них внимания, тем меньше у него было причин для смущения, неловкости или чего-нибудь подобного. Когда Бруна Сакузи распрощалась наконец с ними и ушла, все кося через плечо любопытным взглядом, Ной Де Велде сначала опустил голову и принялся изучать секатор, затем опомнился и спрятал его за спину, а потом просто опустил руки и поднял взгляд на коменданта Лутича. – Сегодня замечательная погода, – глуповато моргнув, сказал он. Лутич с трудом удержался, чтобы не посмотреть на купол. Две последние недели дули ветры, что значило красноватый воздух. Температура была что-то около минус девяносто семи, даже днем не поднималась выше минус сорока. Механики чертыхались, что эта дурацкая пыль забивается просто повсюду; Лутич, старавшийся по возможности не выползать за пределы куполов, на свежий, так сказать, марсианский воздух, – и тот чувствовал, как эти проклятые микрогранулы поскрипывают на зубах. Метеорологи что в станциях на северном, что на южном полюсах в один голос говорили о том, что раньше, чем через три недели послабления ждать бессмысленно, и как по этому поводу клял всех галактических богов Ставролакис, Лутич вспоминал с уважительным недоумением даже через неделю после его брани. – Превосходная, – с готовностью ответил комендант Лутич. – Мы скоро будем собирать урожай крыжовника, – потоптавшись на месте, оглядевшись, поковыряв ботинком почву, признался Де Велде. – Замечательная новость, – бодро отозвался комендант Лутич и сцепил руки за спиной. Изо всех сил, между прочим. Потому что очень хотел убрать ему за ухо выбившуюся прядь. Поправить воротник пуловера и просто проверить, какая на ощупь кожа у Де Велде. Вопрос, кстати, занимал коменданта Лутича очень давно. О-о-очень давно. Глупейшая, непонятнейшая, необъяснимая человеческая натура. – Может быть, вы хотите небольшую экскурсию? Я покажу вам новые сорта смородины. Мы... ну не совсем мы, разумеется, то есть мы, но не полностью мы... То есть я хотел сказать, что мы, разумеется, были инициаторами такого предположения, а проводили это генинженеры, но разумеется с нашим участием, то есть не совсем участием, но под наблюдением... – Вы совместно с генинженерами предприняли попытку спроектировать новые сорта смородины, – осторожно вклинился в блеяния Де Велде Лутич, отлично знавший по собственному опыту, что кристально честная натура оного будет требовать максимально точной передачи всех и всяческих квантов информации, что превратится в мучительную семиотическую пытку для него и утомительное путешествие для слушателя, хотя можно обойтись простым «было сделано то и то». Но не в случае с Де Велде, разумеется. – Ну не совсем мы совместно с инженерами, – грустно протянул Де Велде, изучая ручку секатора. – Дорогой Ной, я не думаю, что в приятельской беседе так важна детальная информация о пропоциональности участия в проекте вас и иных лабораторий, поэтому чисто фактологически можно остановиться на «мы совместно с». Не так ли? – оптимистично предположил Лутич. И резво приблизился на шаг к задумавшемуся Де Велде. Тот – уставился куда-то вверх на верхушки вишен. – Думаете? – задумчиво спросил он. – Уверен, – категорично заявил Лутич. – Настаиваю. И кроме того, выяснение несущественных для меня деталей откладывает на неопределенный срок дегустацию новых сортов смородины. Кстати, чем они хороши? Де Велде медленно перевел взгляд на коменданта Лутича. Взгляд, полный надежды, признательности и чего-то, подозрительно похожего на счастье. – Это совешенно фантастические сорта, милый комендант Лутич, – мечтательно начал Де Велде. – Это удивительные сорта. Вы ведь знаете, что проблема почвы, формированием которой мы вынуждены заниматься непрестанно, она проблематична. То есть я хочу сказать, что проблема почвы никуда не девается, а только появляются новые проблемы, то есть не проблемы, а аспекты проблемы почвы, потому что мы постоянно сталкиваемся со сложностями, которые никогда не испытывали на Земле, к примеру, и крайне ограниченно испытывали на Луне. То есть не мы испытывали эти проблемы на Луне, а наши коллеги, но вы же понимаете, не так ли? – Разумеется, – охотно согласился Лутич, хотя не понимал ничего из той каши, которую вышлепывал на него Де Велде. Но очевидно, что цветение деревьев в этом пузыре каким-то особенно благоприятным образом воздействовало на него, понижая уровень агрессии, а повышая эндорфины, что ли, или еще какую хрень, но Лутич – обычно выдержанный, непрерывно благоразумный – еще и находил удовольствие в том, что его снова тянули куда-то – и снова землеройка. Ной Де Велде. Лутич был влеком – и не возражал. Де Велде цепко вцепился в его правую руку, рассказывал, что смородина, которую они совместно с генинженерами вывели, совершенно уникальна, потому что у нее в геноме есть вставки из бактерий, и она самостоятельно способна поглощать азот отовсюду и усваивать его, а также процесс фотосинтеза у нее немного скорректирован и возможен не только при традиционном терранском спектре, но и при местном, и он даже более эффективен, а еще она может существовать при значительно более низких температурах, поэтому пузыри, в которых они могут высаживать эту смородину, могут обходиться значительно более низкими температурами, что обозначает значительную экономию, к примеру. Де Велде тыкал Лутича то в один, то в другой куст, и тот послушно нагибался, нюхал, изучал бордовые листья, одобрительно кивал, снова нагибался, снова хвалил Де Велде – тот сиял от счастья. Правда, ему было некоторым образом неудобно: одной рукой он держал Лутича за рукав, и крепко держал, очевидно, опасался, что сбежит; секатор же он пронес во второй руке до того самого удивительного куста, которым так хотел похвастаться коменданту Лутичу. Некоторая двусмысленность ситуации и неловкость, которую испытывал Ной Де Велде, не желавший отпускать ни одну из своих добыч, ощущалась и комендантом Лутичем. Он не хотел лишать его и себя удовольствия быть связанным, можно даже сказать, соединенным многозначительным захватом с милым Де Велде; а вот от секатора стоило бы избавиться – в опытных руках этот садовый инвентарь запросто может превратиться в оружие. Разумеется, Лутич ни в коем случае не считал Де Велде способным на нечто противоправное, но сам он как представитель правопорядка и лицо, сочетающее в себе функции правоохранительные, законоисполнительные и в некотором смысле законодательные, не мог не думать о щекотливости ситуации. Но как довести это до сведения Ноя Де Велде? Однако же если посмотреть на ситуацию чуть шире, сама необходимость доводить до рассеянного Де Велде точку зрения верховного представителя власти Марс-сити представлялась вполне ненужной. Достаточно просто изъять инструмент. И комендант Лутич задал пару общих вопросов, поинтересовался какой-то двухметровой херней, которая цвела мелкими цветочками – «Какое интересное растение. Это куст, если я не ошибаюсь? Малина? Очень интересно. Как обильно он цветет – мы можем рассчитывать на богатый урожай?»; Де Велде с радостью начал сыпать бесконечными словами, объясняя, восторгаясь, перебивая себя, извиняясь и снова восторгаясь – и все, не отпуская рукава Лутича и продолжая размахивать секатором. Совершив рискованный маневр – сделав полшага вперед и вправо, оказавшись вполоборота к Де Велде, Лутич изобразил максимальную заинтересованность и пару раз кивнул. Де Велде взмахнул рукой с секатором, простер ее вперед, пару раз уколол воздух, словно пытался поточней указать на веточку, которая просто обязана прогнуться под тяжестью плодов, и именно этот жест Лутич использовал, чтобы перехватить его руку. Она очень удобно легла в его ладонь; Лутич бережно сжал ее и заглянул Де Велде в глаза: – Это замечательно. Правда, что-то подсказывает мне, что без этого инструмента тебе будет некоторым образом удобней. – И правда, – растерянно признал Де Велде, недоуменно глядя на Лутича – словно и не подозревал до этого, как это здорово – ничего не держать в руке. Ничего ненужного, разумеется. Лутич высвободил секатор из его руки и опустил руку. Де Велде надулся, но его рука все парила в воздухе. Такой очарованный молодой человек, непонятно чем жив и каковы его взаимоотношения с местной силой тяжести. А еще руки у него удивительно теплые, и даже протез ощущает это тепло как приятное, и мозг реагирует на него именно так. Лутич снова взял его за руку. Де Велде молчал – удивительное дело – и смотрел на него – и не моргал – и, словно спохватившись, заморгал – но не отвел взгляда. – Удобнее ведь? – тихо спросил Лутич. Ему неожиданно привлекательна была эта тишина, которая воцарилась в саду; ему куда более привлекательной казалась возможность молчать вдвоем с Ноем Де Велде – наедине с ним, по большому счету: эти землеройки, прострели их прострел, только притворялись беспомощными и обделенными всем: территорией, пузырями, материальными благами, рабочими и дронами, – а на самом деле имели куда больше возможностей, чем остальные, и материально обеспечены получше многих других специальностей, уж Лутич это знал наверняка. Стратегическая отрасль, чтоб ее, и даже научные изыскания биологов субсидировались куда лучше, чем любила стенать Бруна Сакузи, потому что без лишнего килограмма индия обойтись можно, а без необходимой тонны овощей – едва ли. Если бы Ной Де Велде сказал хоть слово, издал хотя бы один звук, очарование этой тишины было бы разрушено, примерно как мыльный пузырь лопается: никакого ущерба творцу и созерцателям оного, даже воспоминания о нем едва ли окажутся значительными настолько, чтобы хранить их дольше пяти секунд. Но пока он парит, им любуются. Златан Лутич держал Ноя за правую руку, ощущал, как левая рука Де Велде неуверенно цепляется за его рукав – молодой человек, сдавалось Лутичу, явно не знал, ни что делать, ни чего хочет. Неизвестно, в каком инкубаторе его такого растили, но Де Велде подавал одновременно самые разные сигналы – не очень сопоставимые друг с другом, не особо друг другу противоречившие и как-то слишком уж последовательно неуверенные. Как будто и не знал, за каким лешим затащил Лутича в укромный уголок, под сень цветущей груши, в объятья цветущей малины. Верней, телом знал, а разумом признавать отказывался. Комендант Лутич и решился. В конце концов, смелости он набрался давно, фантазия его не подводила никогда, за решимостью дел практически тоже не вставало – явился же он наконец пред светлы очи Ноя Де Велде; тот же, взъерошенный, с кожей белой до синюшности, с глазами растерянными настолько, что они смотрелись неестественно, наподобие стрекозьих, с обветренными губами, которые раздражали Лутича куда сильней, чем он мог объяснить, а уж завлекали-то как, – он стоял и смотрел на Лутича, кажется, собирался что-то сказать – неизвестно, попросить ли, потребовать, приказать, – а в результате открывал губы – облизывал их – закрывал – снова открывал – и не моргал. Не то чтобы ждал чего-то, но вполне возможно, что был бы не против. Или кто их знает, этих землероек. Они ведь близки к истокам, к матери-природе, не меньше, знают все о природных силах и прочей метафизической дряни, наверняка не должны испытывать смущения перед банальными плотскими интересами, наверняка и Ной – Де Велде, мать его – относится к сексу с известным прагматизмом, думает, что это упражнения, чтобы разные физиологические жидкости в простате и семенных пузырьках не застаивались, ну и удовольствие приятным бонусом, и если Лутич намекает, то и Де Велде не откажется, проблемы в этом практически никакой. Такие рассуждения были не очень приятными, возможно, не очень близкими к истине, возможно, сам Де Велде не понимал, какого хрена он делает с Лутичем вдали от всех людей, в той части пузыря, которая считается вполне благоустроеннной и предназначенный не только для промышленного сельского хозяйства, но и для созерцания-любования-досуга; возможно, он не понимал, во что вляпался, затащив в этот укромный уголок Лутича, изо всех знакомых, которые вроде как не против развлечься – его; в любом случае, Лутич считал, что согласие Де Велде получено не только на сложные фатические ритуалы, но и на более однозначные прелюдии, а вообще его тело решительно говорило ему: насрать на политесы, действуй, жестянка хренова! Дальнейшее было делом техники. Забытыми, черт побери, действиями, которыми Златан Лутич не особо развлекался в звенящем от страстей юношестве – у него были другие приоритеты. Что-то он знал, что-то – предполагал, что-то просто хотел подарить Де Велде. Ною – например, магическое сближение губ, сладкое, пряное, томное, болезненное, доставляющее ему самому бесконечное удовольствие, тем более что этот адепт естественности не думал пугаться, стыдиться или еще что-то, он как зачарованный следил за Лутичем, встревоженно переводя взгляд с губ на глаза, с них – на губы, не вспоминал о том, что свои губы пересохли, забывал дышать; его рука тянулась вверх, к шее Лутича, не иначе, но он мужественно ее одергивал, и кто его знает, по какой такой идиотской причине – Златан Лутич бы не возражал, а очень даже приветствовал бы инициативность Ноя Де Велде. Ему казалось, что воздух вокруг них искрит, и запах у него насыщался тестостероном все сильней, и покрытие под грушевыми деревьями и рядом с малиновыми кустами просто замечательно мягкое, и Ной Де Велде разрывался между неловкостью – неуверенностью в правильном анализе реакций своего организма и жаждой испытать то, к чему привел их обоих, а все не определялся, чего хочет от них. Цветущие груши пахли, кстати, сладко, дурманили не хуже икс-дорфинов каких-нибудь, или это казалось Лутичу, и не они ли были причиной, по которой глаза Ноя темнели. Златан Лутич положил руку Ною Де Велде на плечо, осторожно потянул на себя, бережно коснулся его губ. Воистину – медовых. Хотя на вкус пресных и шершавых на ощупь. Этот землеройный зачарованный принц хоть бы пошевелился в ответ, стоял, приоткрыв рот, тянулся за еще одним поцелуем, не дышал, смакуя блаженство, а Лутич понимал две вещи. Первая: в таком виде, читай, в полузабытом возбуждении и с такой эрекцией, он хрен пойдет отсюда до своей конторы – позорище какое, это сплетен будет на полгода, и вторая: здесь на травке ни прилечь и поублажать друг дружку, ни прижать этого очарованного к дереву и потискать всласть не получится, ибо деревца, конечно, цвели обильно и плодоносили исключительно мощно, но стволы имели хлипкие, а ветки на них начинали расти на уровне полуметра, и идея насчет того, чтобы опустить Ноя на травку казалась привлекательной, но при температуре в плюс тринадцать кто-то из них непременно отморозит задницу, а другой – яйца. Можно было бы дернуть Ноя и спросить, куда можно заныкаться и продолжить взаимное услаждение, но как бы тот не опомнился и не сбежал, а помимо этого – Лутичу хотелось стоять под этим хиленьким деревцем как минимум вечность и просто целоваться. Так что он демонстрировал Ною Де Велде свои способности и позволял ему удивлять себя. А тот был горазд на это: чувственен был до такой степени, что Лутич словно со стороны слышал свои собственные стоны, наслаждался и смаковал их и жадное дыхание Ноя вместе с ними. А еще его костлявое тело, спрятанное под рабочим комбинезоном, а еще проворные руки, а еще его ловкий язык. Он потом долго стоял под деревом, разглядывал лицо Ноя, вроде знакомое, вроде иное, но все равно знакомое, вроде и незнакомое, держал его в руках, осторожно проводил подушечками больших пальцев по щекам и подбородку, бережно касался губами его губ. Нужно было что-то сказать. Главное, чтобы ничего дурного не брякнуть, а то мог. В груди зрели идиотские слова; пока еще у них не до конца сформировалась звуковая оболочка, но это могло быть что угодно – от «Я тебя...» или «Шикарная у тебя жопа» до «Не хочешь прогуляться до ЗАГСа?». И неизвестно было, на что из этого Ной отреагирует восторженно, а от чего потянется за секатором. Комендант Лутич решился: – Поедем ко мне, – тихо предложил он. Ной Де Велде улыбнулся. – Лучше ко мне, – ответил он. – У меня есть отличное жаркое. Веганское, но не отличить от настоящего. Комендант Лутич отчего-то подумал, что может представить настроение огромных быков, которых за кольцо в носу куда-то ведут совсем хлипкие пацанята. Может, на бойню, а может, к крутой телке. В любом случае, он готов был следовать за Ноем Де Велде куда угодно.