Две души Арчи Кремера

Интересным было это ощущение: «Адмирал Коэн» не изменился. Он, кажется, снова побывал в доках, был еще длиннее, судя по кибер-макету, обзавелся новыми двигателями, кое-какими усовершенствованиями, но его капитаном был все тот же Юджин Эпиньи-Дюрсак. Впрочем, китель у него был новым – Арчи неосознанно, простого развлечения ради просканировал его и вызвал из памяти состав прежнего. По всему выходило, что новенький китель, в котором щеголял невзрачный Эпиньи-Дюрсак, стоил немногим дешевле пары глаз Арчи, а они обошлись генштабу в очень внушительную сумму, как и все в нем и связанное с ним, и даже та проклятая операция. Капитан Эпиньи-Дюрсак относился к Арчи – лейтенанту Кремеру со скрытым опасливым почтением: Арчи подозревал, что такое определение слишком громоздко, но не мог придумать ничего лучшего. Чушь какая-то: он вроде как щенок совсем, а перед ним кланяются сильные мира сего. Причем раньше это было больше из преклонения перед человеческим гением, создавшим такое; но кажется, Арчи неторопливо и обстоятельно утвердил и свое право на уважение. В сорока миллионах километров от Земли, когда временнóй задержкой уже можно было пренебречь, Аронидес лично изъявил желание побеседовать с Арчи. По большому счету, это было совершенно необязательно – какие-то жалкие полтора месяца, и Арчи будет докладывать ему лично. Ан нет, Аронидес интересовался тем и тем, как обстоят дела с полетами, что лейтенант Кремер думает об аварии и расследовании, что он вообще думает о Марсе. Арчи отвечал. Старался быть обстоятельным, предельно точным, но и корректным, и был удивлен, когда Аронидес сказал ему: – Из вас получится превосходный политик, Артур. Я ни на секунду не усомнился в вашей осведомленности, но вы не сообщили мне ничего сверх того, что знает средний клерк в генштабе. – Помолчав немного, он счел нужным пояснить: – А вы ведь очевидец многих событий, приятель практически всех ключевых людей. Должны знать куда больше. Аронидес скептически улыбнулся; Арчи недоумевал, не понимая, что делать: оправдываться? Убеждать, что был не то чтобы откровенен, но вполне открыт? Оскорбляться? Какие эмоции вообще допускаются в такой ситуации, какие уместны, какие от него ждет Аронидес? Все-таки народ на Марсе понятней будет. Но Аронидес был удовлетворен. Поздравил с успешным окончанием стажировки, пожелал успешной реабилитации, выразил пожелание видеть его немедленно после нее. Арчи кивнул; как будто у него был шанс избежать этих дурацких рандеву. Наверняка еще обяжут явиться и на какое-нибудь пафосное мероприятие вроде как не в его честь, но устроенное именно для того, чтобы можно было поглазеть на Арчи 1.1. Это якобы мотивирует, способствует, стимулирует, что там еще из генштабовского пособия по составлению торжественных речей. И снова на крейсере нечего было делать. Арчи связался с Пифием Манелиа – как-никак почти друзья, приятели так точно. Попутно не мешало бы обсудить странный феномен – этот утерянный голос Арта, это странное осознание его как части себя, а своего «я» – значительно увеличившимся и включающим не только Арта, но и тело, и – ауру, что ли. Неясное, неопределенное пространство вокруг себя, не столько материальное и не совсем цифровое, сколько – нечто непонятное, неизвестно что. Пифий Манелиа был удивлен, получив сообщение от Арчи, и связался с ним, пусть и не сразу. Он привычно изучал его лицо, заключал с собой пари о возможных мыслях, которые могли бушевать за каменно-спокойным лицом, – но и удивлялся: мимика Арчи казалась ему иной, более подвижной, что ли, намекающей на эмоции. И сам этот факт: Арчи связался с ним, и у него явно были какие-то причины для этого. Они-то обменивались сообщениями, поздравлениями к памятным датам, время от времени даже затевали переписку, но у обеих сторон не хватало энтузиазма, чтобы поддерживать ее. Арчи не испытывал насущной потребности в ней, Пифий предпочитал обходиться без лишних контактов с ним. Но он был рад видеть Арчи и говорить с ним. И точно так же ему было ясно, что этот разговор неспроста. На его прямой вопрос Арчи спросил: – Насколько далеко должна зайти интеграция человека и искина? – То есть? – сдавленно спросил Пифий. – Я читал документацию, я все помню, там ничего такого не говорится. Но вы ведь обсуждали проект устно, либо ты слышал какие-то разговоры. Есть какие-то негласные планы, наверняка есть. В них обсуждалось, насколько полной должна быть интеграция? Пифий выдохнул. – Так, подожди, – сказал он и переместился куда-то. В другую комнату, больше похожую на кабинет. – Давай еще раз. Нет, давай сначала уточним. Я в твоем проекте седьмой лебедь в пятом ряду. К великим мыслям начальства доступ имею через триста цензоров. По большому счету, я уже вышел из проекта, Арчи. Я совершенно честно говорю тебе, что если и есть такие ненормальные планы на тебя, я о них ничего не знаю. Арчи отвернулся от экрана. – Тебе заплатят за консультацию. Или я заплачу, – угрюмо сказал он. – Чушь какая, – заскрипел зубами Пифий. – Что за фигню ты несешь! Он обернулся к двери за своей спиной, подошел к ней, выглянул, что-то кому-то сказал и закрыл ее. Он сел перед монитором, а Арчи, с любопытством смотревший на него, спросил: – Я очень мешаю? Если у тебя какие-то важные обстоятельства... – он пожал плечами. – Все в порядке. Это не просто имело смысл: Арчи следовало попенять себе за свою слепоту. Пифий был взъерошен, небрит что-то около трех часов и совершенно, бесстыдно расслаблен; он двигался с характерной негой, словно растягивал тайное наслаждение. Самой забавной при этом было не состояние Пифия, а новая способность Арчи видеть, понимать его причины. Пифий хмыкнул: это был знакомый ему столько времени Арчи, охотно отступавший и думавший о других и только потом о себе малыш. Правда, тот Арчи едва ли бы понял это настроение и смог прочесть эту ситуацию. И Пифий сказал: – У меня очень важные обстоятельства, но они важны вообще и всегда, поэтому можно со спокойной совестью позаимствовать у них немного времени, потому что они компенсируются другими случаями. Хелена с пониманием относится к тому, что мы с тобой лишим нас с Хеленой пары минут. Понимаешь? – подмигнул он. Арчи кивнул и улыбнулся: – Я рад за тебя. – Ты изменился, Арчи Кремер. Ты очень изменился, – честно признал Пифий. – Так что ты говорил об интеграции? Арчи начал ему рассказывать – и он ощущал, как глупо звучат его предположения. У Пифия вытягивалось лицо, и Арчи чувствовал себя еще глупей. – Это невозможно, – выдавил Пифий. Арчи осекся и уставился на него. – Арт не мог никуда деться, потому что он – вполне автономный конструкт, Арчи. Он по-прежнему есть. – Он есть, Пифий. Я не спорю. – Арчи поднял лицо к потолку. – Но раньше я воспринимал его как соседа. Понимаешь? А сейчас я... я заполняю все тело. – Он помотал головой. – Это глупо. – А Арт? – Тоже. Кажется. Я не уверен. – Это невозможно, – куда более уверенно повторил Пифий. Арчи обреченно кивнул. – Но и полеты к Марсу считались невозможными. Но что мне интересно, так это твои переживания. Что конкретно вело тебя к этому. Арчи пристально смотрел на него. – Я не знаю, – признался он. – Разумеется, – согласился Пифий. – Возможно, следует уточнить, правды ради: ты знаешь, просто считаешь несущественным. Либо не видишь. Ты, конечно, очень, невероятно, ужасно любишь интроспекцию, но некоторые вещи все-таки лучше различать со стороны. Согласен? – Арчи пожал плечами. Пифий покачал головой. – Давай будем разбираться. Они разбирались. Минута за минутой, час за часом. В дверь постучали, вошла – Хелена, очевидно – поставила перед Пифием поднос с чайником, чашкой и блюдцем со сдобой, поздоровалась с Арчи, улыбнулась Пифию. Тот обнял ее и прижал к себе. Арчи наблюдал за ними: ему было любопытно; это было познавательно. Он завидовал. И – в нем снова заворочалась тоска. Арчи извинился перед Хеленой, что отбирает у нее Пифия, она – погладила того по волосам и легко возразила: все в порядке, она рада наконец увидеть воочию Арчи Кремера, рассчитывает, что он заглянет к ним в гости. Когда она ушла, Пифий посмотрел на дверь, повернулся к Арчи и спросил: – Как ты догадался? Арчи поднял брови в демонстративном недоумении. – Да будет тебе, Арчи, – отмахнулся Пифий. –Ты только не спорь, пожалуйста, что для того, чтобы понимать тонкости личных отношений, достаточно наблюдательности. Опыт, мой друг. Опыт и еще раз опыт. Личные переживания. Либо непрестанные тренинги, чтобы обострить природную наблюдательность. Что из этого было у тебя? Арчи пожал плечами и отвернулся. Чего-чего, а опыта у него предостаточно, и меньше всего он хотел делиться им с Пифием. С кем угодно. – Ты позволишь задать еще один вопрос? – значительно более осторожно спросил Пифий. – Как ведет себя Арт? Я имею в виду, когда, скажем так, ты оказываешься в очень неформальной ситуации. Арчи сардонично посмотрел на него. – Я уже говорил тебе. Он никак себя не ведет. Его просто нет. – А как он себя вел? Когда ты ощущал его. Арчи задумался. Арт поддерживал его в любой модели поведения. Арчи мог, наверное, голым по улице пробежаться, и Арт проложил бы маршрут в полном соответствии с его желаниями. – Я привык к тому, что к нему всегда можно обратиться. Это был диалог всегда. Арт учился, спрашивал, уточнял. Иногда не соглашался. – Арчи делал паузы, подбирал слова, обдумывал, что еще может оказаться важным. Пытался определить, что из этого решает озвучить он сам, а что – Арт. И не мог. – Так что скажет высшая инстанция? – Поздравляю. Ты больше не болен шизофренией, – развел руками Пифий. – И если позволишь совет. Постарайся сохранить этот секрет. Ты сам понимаешь, что если высокие лбы в генштабе узнают, ты снова окажешься в лаборатории, и на сей раз навсегда. Арчи покивал головой. – Не сомневаюсь, – тихо сказал он. – Спасибо. А чем занимаешься ты, раз ты не в проекте? Пифий пожал плечами. – Я приношу свои глубочайшие извинения, дражайший Арчи. Но сейчас у нас три ночи. Давай ты заглянешь в гости, и я расскажу, покажу и прочее, – широко улыбнулся он. Арчи с любопытством смотрел на него, склонив голову к плечу. – Домашние роботы-андроиды. – Оу... – Арчи округлил глаза и замогильным голосом спросил: – Хелена..? Пифий захохотал. – Ни в коем разе! – затряс он головой. – Но она тоже участвует в разработках. Арчи посмеивался, Пифий успокаивался. – Ты невероятно изменился, Арчи Кремер, – сказал он, посерьезнев. – Невероятно. Арчи сам ощущал это. Например, когда болтал с Пифием о самых разных вещах, подчас совсем пустяках – он сам удивлялся, как это, оказывается, легко и интересно. Время от времени что-то, смахивающее на Арта, давало о себе знать: оживлялось, уточняло, почему так и так, но это было мимолетным, незначительным и не требовало развернутого ответа от Арчи – обходилось контекстом. Или пассажиры на крейсере, которых Арчи не пытался избежать; или команда, члены которой, казалось, жаждали поболтать с Арчи о том о сем. Он сам так изменился, или человечество? Месяц реабилитации пролетел как-то незаметно. Арчи мрачно отмечал, что ничего не успевает: земные сутки были короче марсианских на целых сорок минут. И сама адаптация давалась ему сложней, чем он ожидал – привычен был к тому, что все проблемы, связанные с телом, решаются просто и без его особого участия; тот же переходный период на Марсе прошел вполне легко, а возвращаться в земную силу тяжести, в земную же насыщенную атмосферу и к обильнейшей микробиосфере оказывалось непросто. Настроение было отвратительным, да еще и ученые дорвались до любимой игрушки: Арчи снова оказался объектом бесконечных обследований. И надо сказать, спокойствие давалось ему нелегко; Арчи отрешался от этих дурацких вопросов, новых процедур, еще процедур, пытался занять себя чем-то худо-бедно полезным, благо к его услугам была вся мировая сеть, это вроде как получалось, но ученые решали, что кое-какие вещи требуют уточнения, а кое-что нуждается в экспериментальной проверке, и Арчи снова оказывался в лаборатории. Радовало одно: никто не пытался забраться ему в голову – проверили органическое вещество, убедились, что никаких новообразований, аномалий и прочего, проверили биохимию и вернулись к инженерным штукам. Эта пытка наконец закончилась. Курьер доставил приглашение от Аронидеса – на официальное мероприятие, которое должно было состояться тогда-то и там-то, а перед этим на приватную беседу лично к начальнику штаба, и собственной рукой Аронидеса приписка: бояться не стоит, никаких формальностей не будет. Этому юноше-курьеру было навскидку столько же лет, сколько и Арчи; он смотрел большими глазами, удивлялся, поди, что за честь такая сопляку Кремеру, и почему не ему эта честь выпала. Кстати, тоже лейтенант, но из штабных. Арчи быстро написал записку, в которой благодарил Аронидеса за приглашение, отдал ее курьеру и выставил. У него было целых три дня свободного времени. Нужно было озаботиться одеждой, едой, развлечениями. И ничего из этого Арчи делать не хотел. Он вдруг страстно возжелал еще пару обследований: они давали возможность отвлекаться от невеселых мыслей, костеря на чем свет стоит умников, эти обследования проводивших. Какое-никакое, а развлечение. Арчи зашел в фойе дома, в котором снял квартиру – и замер: на диване сидел Максимилиан У. Кронинген собственной персоной и читал газету. Одну из тех, которые портье каждое утро раскладывал на столике. Это мог быть эротический журнал, газетка о продаже антикварных ценностей, листовка с бесплатными объявлениями, и Максимилиан У. Кронинген читал бы ее с тем же брезгливым любопытством, наверное. Заметив Арчи, он бросил газету на стол и встал. – А, тебя наконец выпустили. Пригласишь в гости? – холодно поинтересовался он. – Ты уверен? – усмехнувшись, неверяще спросил он. – Нет, – помедлив, ответил Кронинген. – Но рассчитываю. Я ждал тебя пять гребаных часов и вправе рассчитывать хотя бы на чашку кофе. Арчи не о том спрашивал. Он хотел знать, уверен ли Кронинген, что им нужно подниматься наверх, оказываться наедине друг с другом, возможно, говорить; Арчи допускал, что и до скандала дойти может – учтивого, ядовитого, обжигающе-ледяного скандала. Что Кронинген на него был способен, Арчи не сомневался. Что он сам будет вести себя так же – подозревал. Максимилиан У.Кронинген вышел из-за столика, остановился в паре метров от Арчи. Тот – смотрел на него, не отводя глаз. Хотел сделать шаг навстречу – а просто потому, что он наконец видел этого проклятого вампира, высосавшего из него что-то необъяснимое, оставившего пустоту в груди – и боялся. И Арчи безумно, невероятно желал хотя бы на пару минут позаимствовать у себя-ребенка обычные человеческие глаза. Чтобы Кронинген, мать его, Максимилиан У. увидел в глазах то, что Арчи никому – абсолютно – не сказал и даже себе боялся признаться. Свои-то глаза едва ли что-то такое позволят выразить. Правда, долго стоять в фойе было не совсем удобно. – Без проблем, – ответил Арчи, опуская глаза. – Боюсь только, что в квартире может не оказаться кофе. Кронинген стал перед ним. – В таком случае предлагаю поехать ко мне. Я, знаешь ли, в своей квартире живу уже который год, а не въезжаю в нее впервые, – сухо произнес он. Это значило бои на его территории. Почти гарантированная победа, не иначе. Глупо было бы соглашаться. После неприлично долгой паузы Кронинген процедил: – Ар-р-рчи? Тот кивнул в ответ. – Хорошо. Вполне здравая мысль. Кронинген коснулся рукой его предплечья – как током ударил. Мимолетно погладил, отвел взгляд, тихо выдохнул: «Идем». Прошел мимо Арчи. Оставил его стоять с пульсирующей в висках кровью. Если подумать – неплохая замена лихорадочному сердцебиению. В автомобиле Арчи сказал: – Ты, наверное, последний человек, которого я ожидал увидеть. Особенно учитывая, что я снял квартиру всего пару дней назад. Кронинген раздраженно дернул уголком рта. – Ты забываешь, где я служу. И не поверишь, сколько интересного можно узнать о человеке, который не стремится скрываться, – холодно ответил он, глядя по сторонам. – Я узнал о тебе немало любопытного. Любишь нарушать режимы передвижения, э? Летать там, где положено передвигаться по поверхности? Арчи припомнил пару случаев: ему занятно было испытать новый автомобиль во всех стихиях. В воздухе в том числе. По легкомыслию своему он совершил это не на испытательном полигоне, а на федеральной дороге и был неприятно удивлен, получив уведомление о штрафе. Наука была усвоена. А еще что? – С другой стороны, – продолжал Кронинген, – ты ведешь отвратительно законопослушную жизнь. Это крайне подозрительно. Ты, наверное, первый человек, который практически ничего и никогда не нарушал. Ты служишь в армии – и при этом неагрессивен. На фоне красавчиков, накачанных адреналином и зависимых от него, это – патология. Кронинген злился. Пытался себя контролировать – и злился еще больше, потому что у него не выходило. Потому что Арчи Кремер сидел рядом, неподвижный как сфинкс, смотрел перед собой, и потому что он, которого ублюдки из генштаба лишили всего, начиная с детства и заканчивая возможностью заливаться румянцем, просто не обладал рефлексами, которые подсказали бы Кронингену, что он думает и что чувствует – и чувствует ли. А ведь могло быть и такое: кто его знает, что за штука эта любовь, вдруг это гормоны и ничего более, а гормонов Арчи лишен давно и основательно, что в случае с Максимилианом Улиссом Кронингеном и их отношениями может значить полное, абсолютное, андроидное безразличие. Не хотел бы он допрашивать такого подозреваемого – никогда; и к своей отчаянной беспомощности именно это ему и предстояло делать, а зависело от успешности Максимилиана Улисса Кронингена в этом скользком предприятии нечто значительно большее, чем банальный успех процесса, пусть бы он и сотню миллионов стоил. – И ни одна сволочь не может ничего сказать о тебе до восемнадцатилетия. Ни одна! – рявкнул неожиданно Кронинген и грохнул кулаками по приборной панели. – Тебя не существовало до твоего совершеннолетия. Как только твои палачи тебя до двадцати одного года в подвалах не держали. Он повернул голову к Арчи. Тот посмотрел на него и опустил свою. – Ты не существовал добрых десять лет. Кстати, твоя мать вынуждена была продать дом четыре года назад. Который, между прочим, оплачен с очень подозрительного счета. Моих полномочий не хватило... к сожалению. Чтобы проследить источник денег. Некоторые банковские офшоры не очень трепетно относятся к союзному законодательству, предпочитая традиционное узконациональное. Но что-то мне подсказывает, что будь у меня судебный ордер, я бы смог установить, что деньги подарены ей генштабовскими курьерами. Так? И по чудесному стечению обстоятельств ты исчезаешь из вашей старой халупы, а эта овца въезжает в новый дом и обзаводится новой машиной. Дура. Некоторое время они ехали молча. – Хочешь знать, что сталось с твоим отцом? – неожиданно спросил Кронинген. Арчи добросовестно пытался понять, что у него только что спросили. Какой отец? Почему Арчи должно интересовать, что с ним стало? – Неужели спился? – после паузы поинтересовался он. – Нет. Вполне трезв. – Кронинген молчал, недоумевая: Арчи вежливо дожидался ответа? Арчи любопытствовал, но держал себя в руках? Арчи было наплевать? – Скажи что-нибудь, – не утерпел он. – Я рад за него, – отозвался Арчи. У Кронингена вырвалось изумленное «Ха». Посмотрев на него, Арчи пояснил: – Я не помню его совершенно. Кажется, и не должен ничего. Кронинген глубоко вздохнул. – Я всегда думал, что семьи моих приятелей – самые отмороженные, извращенные и ублюдочные клоаки, которые только можно придумать. Но кажется, не стоит питать иллюзий о простых смертных, – пробормотал он. – Дерьма везде хватает. Приехали. Арчи смотрел на высотный дом, в котором жил Кронинген, – высокий, безликий, добротный, наверняка куда более комфортный внутри, чем можно было судить по внешнему виду. Он пытался выбросить из головы всякие метафоры, увязывавшие хозяина и жилище, что получалось с переменным успехом. Непроизвольно повернулся на звук: Кронинген вылез из машины и зло хлопнул дверью. Его выдержка трещала по швам, кажется. Арчи нерешительно выбрался из машины и замер. И дурацкое ощущение: ему снова было восемь лет, и его снова катили в инвалидном кресле по коридорам центра, не удосуживаясь объяснить, куда и для чего. Кронинген стоял к нему спиной, запрокинув голову и сцепив руки за спиной. Он размеренно дышал, кажется, успокаивался, по крайней мере, Арчи рассчитывал на это. Кажется, и Арт давал о себе знать: нервничал, если можно так определить это ощущение, настаивал на том, что Кронингена следует считать источником прямой опасности. Он ведь не был вооружен, чего бояться. Так что Арчи послушно шел за ним следом. В лифте замер у дверей; Кронинген подошел к противоположной стене, вцепился в поручень. Неожиданно развернувшись, он спросил: – Ты ведь не возражаешь, что мы едем ко мне и ты проведешь у меня не менее суток? Я опасаюсь, что не уточнил это обстоятельство. Арчи покачал головой. – Осмелюсь расценить это как громогласное выражение восторга, – криво усмехнулся Кронинген. Арчи кивнул. – А этот жест – как радостное и энергичное волеизъявление. Арчи слабо улыбнулся. Кронинген сжимал челюсти, сверлил его взглядом, словно приценивался, с чего начинать разделку трупа. Правда, не в лифте – камеры наблюдения, неловко перед ними. К счастью, лифт остановился; Арчи слушал, как двери раздвигаются. – Выходи, – коротко приказал Кронинген. Арчи сделал несколько шагов назад; он прошел мимо и направился к двери. Входя в квартиру, Арчи пытался не думать о том, что из него, возможно, душу вытрясут – неизвестно, насколько основательно самоустранился Арт и не расценит ли эти мысли как сигнал к действию: вызвать помощь для него не проблема. А Арчи не ощущал опасности – вообще никакой. Несмотря на то, что Максимилиан Улисс, бесстрастный Кронинген закрыл с грохотом и эту дверь. Несмотря на то, что он рывком развернул Арчи и прижал к двери. Дернул за волосы, так, что Арчи стукнулся головой о дверь. – Какого хрена ты не отвечал? – зашипел Кронинген прямо ему в лицо. Искин угрюмо бурчал где-то внутри, что это нехорошо, так себя не ведут, что действия этого типа соответствуют аффективно-агрессивной модели поведения, способной причинить значительный вред хозяину, а Арчи думал: что бы ты понимал, жестянка. На что Арт обижался еще больше. Даже, наверное, не Арт – та часть Арчи, которая вроде как отвечала за поведение в критических ситуациях, когда выбор между «бей» и «беги» уже сделан, где-то в новой коре, то ли нейроны, то ли электроды. Арчи положил Кронингену руку поверх его руки, прижал к себе, закрыл глаза, потерся щекой. Кронинген сдерживался: заставлял себя сначала дорасставлять все точки над « i», а потом переходить к новому этапу. Требовал ответа; Арчи не слушал его слова, а нечто другое – быстро бившееся тело, судорожное дыхание, нотки отчаяния в голосе, запах, к которому примешивалось возбуждение, который окутывал Арчи, подстегивал его, возбуждал в ответ. Пальцы Максимилиана Улисса Кронингена обхватили и сжимали Арчи – он чувствовал это, но воспринимал по-новому. Оценивал силу, с которой они сжимали корпус, но толковал не в единицах силы, а совсем иначе. Максимилиан – Улисс был зол – агрессивен – решителен – немного растерян. Он наверняка знал и получил триста подтверждений, что простыми человеческими усилиями невозможно причинить Арчи сколько-нибудь значимый ущерб, и при этом обращался по-особенному – бережно, наверное. Неверяще. И Арчи – боялся сделать что-то, что спугнет это странное настроение Максимилиана – Улисса, в котором он тонул. И что-то словно кликнуло в нем: через секунду он жадно целовал Арчи. С агрессивностью, которой в нем в обычном настроении под микроскопом не разглядеть. Внезапно оторвался и хрипло спросил: – Ты же чувствуешь... чувствуешь? Арчи молчал, прислушивался к себе. В ушах шумело, глаза открывать не хотелось. Ноги подкашивались. Руки подрагивали – Арчи не мог решиться: обнять его, просто положить руку на плечо, что-то еще, и эта неуверенность отражалась в неопределенных движениях пальцев. Улисс прижался щекой к нему, потерся, перевел дыхание и повторил: – Чувствуешь? Щетину, например. Влажную, горячую кожу. Частый пульс. Жаркое дыхание. Свое желание сбежать и спрятаться. Арчи кивнул. Кронинген – тоже и обеими руками обхватил его шею. Его пальцы заскользили под воротником рубашки, начали расстегивать застежку. Он покрывал быстрыми поцелуями лицо Арчи, что-то еще спрашивал. Требовал ответа на странные, невозможные вопросы: а сейчас? А так? Тебе нравится? Арчи не знал. Подставлял лицо под его губы, искал их своими губами, вытягивал рубашку из брюк, прижимал его к себе, гладил ягодицы, обхватывал рукой его член, гладил и легонько сжимал. Открыл глаза, только когда Улисс задрожал мелкой дрожью, подался всем телом вперед, задышал и обмяк. Арчи вспоминал его запах на Марсе и праздно думал: похожи ли они. Влияет ли атмосфера на него, или это все-таки игры психики. Разные обстоятельства – разное восприятие запахов. Разное ощущение от пальцев, легко касавшихся кожи, языка, пробегавшего по губам. И совершенно неожиданно – взгляд Кронингена прямо Арчи в душу. Отчего-то вспомнилось о глазах–зеркале души: что в его глазах может видеть Улисс? И еще одна мысль, вдогонку: а Арчи в его глазах видит себя. Ему стало страшно. На встревоженное «В чем дело?» Арчи мелко потряс головой и попытался вырваться из его объятий. – Арчи? – процедил Кронинген, ухватив его за предплечье. – В чем дело? Арчи чувствовал себя голым. Унизительно, отвратительно голым. На мгновение представил, что они, полностью раздетые, кувыркаются в постели, Максимилиан У. Кронинген, человек, и он – Артур Кремер, создание без роду без племени, андроид. Его потная кожа против искусственной кожи Арчи, которая на это неспособна. Его тяжелое дыхание – и редкие глотки воздуха, которые время от времени совершал Арчи. Его слюна, сперма – и ничего. – Арчи... – прошептал Улисс, обхватив его поперек груди и прижав к себе. – Милый... Он взял лицо Арчи за подбородок и повернул к себе. – Ты слишком любишь жалеть себя, – сказал он. – Прятаться в своем футляре. Как улитка. – Он неожиданно улыбнулся. – А ты знаешь, что улитки вырастают из своих домиков? Арчи знал. Конечно знал; правда, ему было мало дела до чего угодно и кого угодно, а до Максимилиана – Улисса – Кронингена – еще какое. – Знаешь, – произнес тот. – Я, кажется, проголодался. Ты не хочешь приготовить что-нибудь, пока я приму душ? Арчи кивнул. Улисс, очевидно, собирался с силами, чтобы отстраниться от него. После двух секунд удовлетворенного молчания, после дюжины ленивых поглаживаний, после двух сытых поцелуев он все-таки сделал это. Отстранился – и неожиданно спросил: – Я не спрашивал тебя. Но все-таки это необходимо уточнить. – Он откашлялся. – Как ты питаешься? Арчи пожал плечами. – Обычно. Ты видел. Мне просто нужно значительно меньше, и энергия для тела, которую можно получить самыми разными способами. И ему снова стало неловко. Улисс заметил это. Потянулся, положил руку ему на щеку, поцеловал. – Иными словами, я могу надеяться, что мы устроим небольшое пиршество. Я бы не хотел чревоугодничать в одиночестве. Арчи заставил себя улыбнуться. Улисс наконец скрылся в душе. Арчи отговаривал себя не сбегать: это было бы куда проще, чем учиться открываться другому человеку. Не так даже, как Златану Лутичу, в разговоре с которым Арчи мог позволить себе откровения. И не как с Пифием Манелиа – они вдвоем изучали интроспективные наблюдения Арчи с одинаковым отчужденным интересом. Иначе: ему предстояло показать Улиссу свои самые уязвимые места, которых, если подумать, у Арчи было с избытком. Максимилиан Улисс Кронинген не спешил выходить из душа. Арчи стоял у окна, смотрел на небо – искал на нем Марс, придурок – и вслушивался: шумит вода, перестала, шаги, фен, снова шаги. Из ванной – в спальню, очевидно. Арчи не шевелился: он мог стоять на одном месте бесконечно долго и не уставать; он даже не скучал при этом – спасибо виртуальным экранам. Но сейчас – не хотел, а просто смотрел на небо. Улисс подошел к нему, остановился рядом и сказал: – Признаться, я думал, что ты снова сбежал. Тебя совсем не слышно. – Я хотел, – честно признался Арчи. Улисс вздохнул и прижался щекой к его затылку. – Я подозревал. Я бесконечно счастлив, что ты решил остаться. Это было немного некорректно, а верным было иное определение: Арчи решил не сбегать. Или он побоялся сбегать. Или струсил, представляя, что ему нужно выходить на улицу: после таких переживаний, после интимных ласк, после жадных взглядов – и на холодный воздух. Или что-то еще. Наверное, ему еще долго придется сражаться с собой, чтобы Максимилиан У. Кронинген оказался прав; но говорить ему об этом Арчи не собирался – сам догадается. Собственно, Улисс нечто такое подозревал. Он позволил ужину начаться неторопливо, уютно, а затем после какой-то легкомысленной фразы подобрался, хищно прищурился и начал вытряхивать из Арчи душу. Почему тот поддался в первую очередь, почему позволял продолжить. Почему удрал, отказываясь говорить. В какие еще приключения на Марсе вляпывался. Что собирается делать дальше. Где жить, и на кой ему нужна та квартира, если есть эта – большая и вполне обжитая. На людей такое поведение не могло не действовать угнетающе, а Арчи вырос в окружении ему подобных, и манеры Улисса были ему понятны. Близки. Он улыбался, и Улисс сердился. Обвинял его в легкомыслии, злился еще больше, когда Арчи соглашался. Неожиданно успокаивался и тянулся к нему за поцелуем. Арчи вынужденно убедился, что не ему пытаться дурить Кронингена – тот спросил: – Чего конкретно ты боишься? Проводить со мной ночь? Моей мужской несостоятельности? Или чего еще? «Раздеваться», – уныло подумал Арчи. Обнажаться. Выставлять ему на обозрение искусственное тело. – Я думал, что после всех опытов, которые над тобой проводили, стыдливость должна быть тебе чужда, – помрачнел Улисс. Арчи посмотрел на него и отвел глаза. – Ну? – потребовал Улисс. – Это опыты. А тут другое. Улисс задумчиво жевал губы. – А я, кажется, храплю, – признался он. – И у меня часто случаются запоры. Что делать будем? Арчи хмыкнул, усмехнулся. – И я так думаю, – невозмутимо произнес Улисс. – У меня куда больше недостатков, чем у тебя, я старше, черт побери. Глупо дожить до моих дряхлых лет и сохранить ангельскую белизну риз. Если хочешь, можешь надеть пижаму. И если тебя и такое решение унижает, то прости, ты точно не светская львица? У них потребность устраивать скандалы по любому поводу – это необходимая часть образа. – Нет, нет, – неловко засмеялся Арчи. – Но как к этому отнесешься ты? Улисс пожал плечами. – Абсолютно нормально. Если, разумеется, мне будет позволено снять ее с тебя утром. Арчи попытался улыбнуться. И еще раз. У него получилось. – Спасибо, – тихо сказал он. Максимилиан У. Кронинген действительно храпел. Арчи сидел на кровати и слушал; и улыбался. И задумчиво теребил жетон на груди. Ему предстояло совершить еще один подвиг: приготовить завтрак, дождаться пробуждения Улисса – и его взгляда. Душа Арчи вопила, что этот взгляд будет хмурым, недовольным и неузнающим, что это будет кошмарным пробуждением после сладкого сна. А сердце шептало: да все в порядке же. И Арчи решил верить ему. Адмирал Аронидес был рад видеть Арчи. По крайней мере, именно это он демонстрировал. Потребовал поделиться впечатлениями от самой планеты, от освоенных территорий, астероидов, людей, Юпитера и прочего, прочего. Он хотел знать и впечатлений Арчи о Земле после трехлетнего отсутствия. Причем он принимал демонстративно скучающий вид, когда Арчи скатывался в официозную риторику собственных отчетов. Арчи осекался, хмыкал и продолжал более искренно. – Не могу не отметить, – сказал Аронидес напоследок. – Вы очень изменились. И я рад тому, как вы изменились, Артур. Ну, – произнес он, по-приятельски хлопая Арчи по плечу, – сейчас немного мучений на этом мероприятии, и можно будет поощрить себя чем-нибудь этаким. У вас есть планы на отпуск? У Арчи их не было, и ни малейшего представления, что затевал Улисс. Одно Арчи знал точно: он ждал отпуска с огромнейшим нетерпением. И того, что последует за ним. Еще одного визита на Марс; начать работать в исследовательском институте; побывать наконец в гостях у Пифия Манелиа и посмотреть на его Хелену вживую; попробовать новую прическу и приготовить новое блюдо; пережить знакомство с родителями Улисса и всей его занудной родней – он настаивал, хотя и признавал, что это будет катастрофа, «Зато потом можно будет избавиться от них на пять лет как минимум», – утешал он. – Разумеется, – честно глядя Аронидесу в глаза, сказал Арчи.