Дневник Бильбо Бэггинса

«Путешествия... В каком-то смысле они сродни наказанию: лишая вас сна и покоя, дают ни с чем не сравнимое мучительное наслаждение, меняют вас, как вода меняет лежащие на дне реки камни, обтекают и обтачивают вас, и вы становитесь покладистее, учась приспосабливаться к любой среде. Они будто делают вас шире — как если бы из ручейка вы превратились в конце-концов в полноводную реку. Тот, кто однажды решит отправиться в дальние края, уже никогда не станет прежним. Если же ты остался неизменным — это плохое путешествие. Путешествуя, ты будто читаешь длинную удивительную книгу: порой интересный и увлекательный слог сменяется печальным или даже скучноватым... И любая книга — как большое путешествие. Открывая обложку, ты делаешь первый шаг за порог, а переворачивая последнюю страницу — достигаешь цели своего путешествия. Тот, кто никогда не путешествует, так и останется на первой странице. Это заставляет нас по-новому взглянуть на обыденные вещи, в том числе и на нас самих. Мы начинаем видеть свои самые глубинные недостатки, обнаруживаем потаенные страхи и открываем в себе такие качества, которые вряд ли бы проявили, сидя в своем уютном привычном палисаднике с чашечкой кофе в руках. Наверное, самый хороший путешественник — тот, кто точно не знает, куда направляется. Мне думается, лучше бы и не знать, откуда ты пришел... В любом случае, через день, или месяц, или неделю, проведенные в путешествии, ты поймешь, что не знаешь откуда пришел. Потому, что сама твоя родная сторона вдруг станет чужой. Я всегда думал, что лучше всего жить спокойно, на старом месте. Отправившись путешествовать, я решил, что повидать новые места — тоже весьма неплохо. Теперь я думаю о том, что покидая свою страну хорошо бы быть уверенным в том, что она будет процветать и не исчезнет, когда тебя не станет...» Морской ветер тугой да ровный, он упруго бьет в серый парус, и тот гудит, выпевая свою особенную тайную мелодию. Море не ярится, оно спокойно. Волны лениво ласкают борт корабля, иногда вздымаясь так высоко, что на отполированных поручнях остаются хлопья белой пены. Остаются они и на потертой кожаной обложке старой тетради, которую бережно держит в руках старый седовласый хоббит, сидящий на кормовом закутке, удобно устроившись на огромных мотках корабельного каната. Капли морской воды тут же подсыхают, оставляя на красно-коричневой коже беловатые соляные разводы. Размыкаются ослабевшие старческие пальцы — сон берет их хозяина. Тетрадь выскальзывает, шелест пожелтевших от времени страниц сливается с шумом волны, морской ветер вздымает их веером, разом перелистывая от корки до корки, будто силясь стереть с них аккуратные каллиграфические буквы, пока не раскрывает на одной из страниц — с нее улыбается рисованное углем изображение совсем молодой девушки — с непослушными курчавыми волосами и серьезным строгим взглядом, который так не вяжется с ее беспечной улыбкой... Ветер усиливается, волна играет с парусником, он кренится на борт, и тетрадь скользит по деревянной поверхности поручня — еще мгновение, и она полетит вниз, а море примет хранящиеся в ней воспоминания в свои вечные бирюзовые объятия... 1. Бильбо с самого детства, даже еще не умея читать, необъяснимо любил толстые книги в старых кожаных переплетах. Что-то было в них, затертых по углам до бархатистой мягкости — запах ли бычьей кожи, из которой те были сделаны, который казался Бильбо запахом дальних странствий, или тексты на вестроне или адунаике, покрывающие мелкими аккуратными рунами пожелтевшие страницы... Откуда они взялись в забытом всеми Хоббитоне, он не знал. Мать не говорила, а он не спрашивал. Но сколько себя помнил, хоббит мечтал однажды написать историю, которую вот так же обернули бы в красивую тисненую обложку и читали бы, бережно храня в дубовом шкафу, как это делала его матушка Белладонна Тук. Банго Бэггинс относился к этому с подозрением, но жене не мешал. Да и парнишка рос любознательным и умненьким, не в пример ребятишкам Мохноногов — те только и шныряли по лесным опушкам, а то и — страшно подумать! - плавали в Приречье на лодках с местной ребятней. Сам он книг не читал, считая, что заключенное в них познание — как дерево соблазна, и тот, кто имеет обыкновение забавляться с его листьями, тот и до плодов скоро доберется. А писать книги да еще и выставлять свою писанину на всеобщее обозрение - и вовсе все равно что выйти на публику без штанов. Но матушка Белладонна была Тук, а Туки и в своем родном Приречье считались не от мира сего. И по вечерам у камина, укладывая сына спать, она не пела ему колыбельные про уснувшего жука-рогача, а рассказывала истории о приключениях, слышанные от своего отца — Старого Тука. И были в этих историях эльфы и гоблины, высокие покрытые снежными шапками горы вставали перед глазами маленького Бильбо как живые, и он словно наяву чувствовал, как тянет ветерком медвяный с горечью аромат цветущего вереска... Если и не с молоком матери впитал он особенную туковскую сумасшедшинку, то с ее рассказами уж точно. Как приглянулась юному хоббиту на Весенней ярмарке в Бри толстенькая книжица с обложкой из красноватой кожи и большой чеканной медной застежкой — неведомо. Тем более, что это была просто чистая книга для записей. Но Бильбо упросил мать купить ее, пожертвовав обещанными ему лакричными леденцами. Торговец посмеялся, сказав, что в таких книжицах хозяйки обыкновенно записывают рецепты добрых кушаний, и поинтересовался, не готовится ли малыш часом в повара. В свои малые годы Бильбо хорошо читал и писал и даже пытался рисовать, выуживая из памяти подброшенные рассказами матери картины, но в этой книге он писать не торопился. Перебирал новехонькие чуть желтоватые листы, поглаживая добротно сработанный переплет, и чуял тот самый запах странствий, что знаком был ему по старым книгам. Почему — и сам бы не смог объяснить. Ведь это была всего лишь чистая книга для записей. Он много раз собирался уже приспособить ее для какой-нибудь надобности, но каждый раз ему что-то мешало. А тут еще папаша Банго затеял рыть новые кладовые да пару гостевых комнат — расширять Бэг-энд... И книжица отправилась в огромный сундук вместе с другими мелкими вещами. А потом побежали годы. Каштан на холме над Бэг-эндом вырос, раскинул разлапистые ветви, сам Бильбо повзрослел, Банго и Белладонна мирно почили, дожив до преклонных лет, а сам молодой хозяин Бэг-энда становился все большим домоседом и даже в Приречье к родственникам в гости не выбирался. Он начинал утро не раньше десяти часов чашечкой кофе с пирогом, а после второго утреннего чая к полудню выбирался в палисадник с набитой трубкой. Карты, старые книги и свитки он доставал в моменты ностальгии и странной грусти, потом укладывал их обратно на дно сундука, прибрасывая сверху памятным и ненужным хламом, и потихоньку забывал сказки матушки Белладонны. Там же оставалась и так и не тронутая чистая книга для записей в кожаном переплете. Оставалась да и лежала себе, забытая Бильбо, медная застежка покрывалась ярью, кожаная обложка затиралась и теряла свой блеск. И лежать бы ей там и поныне, если бы однажды не добралась до хоббитовского имущества пара ловких и безжалостных хозяйственных женских рук. Шир, весна 2941 года Заведи дневник — и не заметишь, как он заведет тебя в такие дали, о которых ты и не помышлял. Весна цвела в Хоббитоне. Гомонили грачи, шныряли в стогах прелого прошлогоднего сена трясогузки, выискивая жуков и червей, на грядках в палисадниках запасливых хоббитонских хозяек прорастала первая душистая зелень, а по ночам над холмами плыл густой сладкий аромат сирени. Под большим старым каштаном просыпался от зимней спячки Бэг-энд. Круглая дубовая дверь приятного глазу зеленого цвета была распахнута настежь и для верности приперта большим лохматым веником. Намедни ее красили, запах еще не успел выветриться, и от него у Бильбо открылась злая аллергия — в носу щипало, глаза краснели и опухали, и хоббит кашлял, будто чахоточный, пока Эмин не сжалилась над ним и не повесила на двери его спальни магический заслон, предохраняющий от запаха свежей краски. В круглой прихожей Бэг-энда возвысилась Гора. И было ее не обойти, потому что эта куча хлама и старья была такой внушительной, что закрывала собой четыре из пяти проходов в боковые коридоры. Мимо нее можно было разве что во входную дверь бочком протиснуться. Из глубин бильбовых хором слышались возбужденные голоса. - Эмин, пощади - это осталось на память о моем батюшке! - Это подштанники-то? Старые и дырявые? - И не подштанники вовсе, а первый солидный костюм — в нем батюшка Банго встречал свое совершеннолетие! Короткая шумная возня — и Бильбо с отвоеванной злополучной деталью гардероба в руках выскочил из своей комнаты в коридор. Эмин выпрямилась и, подтянув повыше помочи своих штанов, устало привалилась плечом к дверному косяку. - Целый сундук добра, - сказала она, сдувая с лица непослушную прядь волос. - Он такой огромный, что занимает половину твоей спальни, дядя. С этим надо срочно что-то делать, а то Бэг-энд становится похожим на мусомный амбар. - Там книги. И свитки. И карты, - уязвленно отозвался Бильбо, на всякий случай стараясь держаться от девушки на почтительном расстоянии. - Я не стану их выбрасывать! - Книгам место на полках, - назидательно произнесла Эмин. - А то, в каком виде они пребывают в твоей усадьбе — просто вопиющее неуважение к ним. Сейчас же трансфигурирую тебе книжный шкаф. Бильбо почесал в затылке и, заметно расслабившись, кивнул. Эмин передохнула и снова с головой нырнула в содержимое сундука. Она безжалостно откидывала в сторону то, что считала рухлядью, забавляясь выражением лица бедного хоббита, поминутно меняющимся от скорбного к перепуганному и отчаянному. - Все эти карты и свитки нужно перенести в твой кабинет, в секретер, - сказала она. - Он пустует, и им будет там самое место. Кто знает, может быть ты снова займешься составлением своих заметок и переводов. - Дай-ка сюда! - Бильбо выхватил нее из рук знакомый предмет. - Надо же, сохранилась. А я уже успел и позабыть о ней. - Что это, дядя? Твой дневник? - Дневник? - Ну да. Книга, в которую люди записывают свои мысли и случившиеся с ними события. День за днем. Бильбо поспешно потряс курчавой головой. - Когда-то я хотел написать книгу. Вот — тетрадью разжился. Да так и не начал. - Начни с дневника, дядя, - Эмин улыбнулась и похлопала его по плечу. - Ты научишься грамотно передать то, о чем думаешь и что видишь. Я тоже вела дневник там, в моем мире... - она слегка помрачнела. - Мне это помогало. Попробуй. Тогда Бильбо досадливо отмахнулся. Но тетрадь не забросил, бережно убрал в дальний ящик секретера, под ключ. Но совсем скоро там появилась и первая запись, а Бильбо понял, что дневник — это и вправду нужная штука, когда требуется привести в порядок расстроившиеся мысли.