Обезболивающее

Бесконечная борьба выматывает. Харви говорил: тебе же это нравится? Нарываться, идти против течения. Твое эго, Джим, твое чертово эго! Сражаясь с многоголовой гидрой, рано или поздно впадешь в отчаянье. И собственный внутренний голос повторяет за Харви: нравится чувствовать себя героем? Нравится чувствовать себя особенным? Да, на оба вопроса: да. Единственное обезболивающее, которое принимал Джим, было из той же коллекции комплексов и тщеславных стремлений. Оно действовало сродни алкоголю. Примешь – и вроде отпустит, станет легче, но на следующее утро все превратится в месиво из ненависти к себе и тщетных попыток оправдаться. Обезболивающее отзывалось на нелепое птичье прозвище, но это для других. Для Джима – только по имени. И Джим вроде бы случайно принимал очередную дозу – каждая встреча как совпадение, Джим пристрастился, он стал зависимым. Эффект не ослабевал, наоборот, с каждым разом его накрывало все сильнее, а похмелье становилось все страшнее. Происходящее было настолько неправильным, даже чудовищным, что на утро Джиму хотелось выть, он вспоминал каждый свой шаг и каждый взгляд, пытаясь доказать самому себе, что не сделал ничего плохого и не выдал себя. Что выдержал, был холоден и отстранен. Разум принимал доказательство, но сердце, в ужасе ускоряющее свой ход, – нет. Отказаться от дозы было выше его сил. В Готэме жил человек, который поддерживал его желание бороться. Который был на его стороне бескорыстно и смог это доказать. Джим не хотел его потерять. Джим был эгоистом. С каждой новой встречей Освальд сиял все ярче. Даже если это был короткий разговор. Даже если быстрый взгляд. Язык тела, жесты, мимика – все в нем выражало абсолютную готовность встать на сторону Джима. Сделать для него все, что угодно. Освальд был настолько в нем, что Гордона накрывало на несколько часов. Ему было так хорошо. Он говорил: отойди. Повторял: мы не можем быть друзьями. Он мог даже сказать: я ненавижу тебя. Ничего не менялось. Он с тоской вспоминал те дни, когда Освальд вызывал в нем только волну раздражения. Тогда у него еще было за что цепляться. Психопат стал твоим якорем? У тебя большие проблемы, друг. Джим говорил с ним о делах и рассматривал его новые ссадины. Вроде диковинной росписи, вроде путеводителя. - Жизнь моя не так уж богата и драгоценна, и я не боюсь того, что увлекает меня. Я не боюсь оказаться у руин, проиграв очередную схватку. Они могут избить меня, но они не победят, - говорил Освальд. Он больше не боялся, что его прервут, что Джим ограничится обсуждением нового дела. На это ушло несколько месяцев, но это произошло: Джим притерпелся к «своему «кобблпоту». - Друзья делятся секретами. Это акт доверия. Ты рассказываешь мне тайну, которая может тебя погубить, и я храню ее, защищая тебя. Его слова приходили к Джиму по ночам, когда он пытался заснуть. Они приходили – он не спал. Для Освальда дружба была чем-то святым, чем-то возвышенным. Кажется, он полагал, что это максимум того, на что он способен в проявлении обычных человеческих привязанностей. Кажется, он считал, что дружба – самое важное в мире. И, в целом, он был прав, только вот Джиму от этого было не легче. Джим не видел в нем даже приятеля. Оттого ему было немного стыдно. Если бы Харви узнал об этом, узнал, о чем думает Джим, разговаривая со своим личным информатором, он бы долго смеялся. А потом сменил бы напарника. И кто обвинил бы его? - Здравствуй, старый друг. «Старый друг». Как будто они знали друг друга целую вечность, как будто у них было общее детство, или пройденная вместе война. Нет, их война была в самом разгаре, и Освальд не имел никакого права говорить такие слова. Они бесили Джима. - Я тебе не друг, - шипел он, сжимая кулаки, и Освальду было больно. Не на этот эффект рассчитывал Джим. Когда он хотел причинить боль, он говорил: наше общение было ошибкой. Я жалею, что спас тебе жизнь, я не хочу тебя видеть. Когда дело касалось их общения, Освальд демонстрировал детскую наивность. Удивительную для преступника по локти в чужой крови. Джиму было жаль портить его еще больше. И они оставались при своем. Освальд с его фантазией: «я тоже достоин чего-то чистого», и Джим с его кошмаром: «я не достоин». - Поговорите с мальчиком, - попросил Альфред. Они пили кофе в заведении недалеко от департамента, за окном лил дождь, и светило солнце. Альфред называл Брюса мальчиком, когда переживал. Плохой знак. Брюс давно уже не был ребенком, и Джим не мог парой слов вернуть его на правильный путь. - Почему именно я? Альфред долго смотрел ему в глаза, подозревая, что Джим тоже нуждается в хорошем собеседнике и в паре оздоровительных тумаков. - Вы его понимаете. Мастер Брюс сглупил, мастер Брюс слишком много думал об одном крайне плохом человеке. Они с Джимом могли бы основать общество анонимных неудачников. Приходить на встречи в масках и делиться друг с другом своими темными помыслами. - Боюсь, я давно уже перестал что-либо понимать. С тех самых пор, когда чуть не продолжил обычное «я не хочу быть твоим другом» лихорадочным откровением вроде : «на самом деле мы оба этого не хотим». С тех самых пор, как чуть не заменил обезболивающее на сеанс шоковой терапии и не взял чужую ладонь в свою. В Готэме даже у самых приличных людей были свои скелеты в шкафах. У Альфреда, у Брюса. И у него самого. Целая толпа. Ты чертов неудачник, Джим. Ну, как тебя угораздило? Пожалуй, старина Альфред был прав. У них с Брюсом было много общего, и иногда Джим волновался: вдруг во всем виновато его дурное влияние? Смириться с тем, что он хотел мужчину, было не сложнее, чем осознать, что воплощение этой идеи погубит их обоих. И он научился жить без таблеток. Он научился закрывать свою нелепую птицу в клетке. Она была свободолюбивой и всегда ускользала, но Джим не отчаивался. Он понял то, что еще предстояло понять Брюсу Уэйну: они все сумасшедшие. Клетка в клетке бессмысленна, но она сближает. Не важно, по какую ты сторону от решетки - все равно вы вместе. - Привет, Джим, старый друг. Столько лет прошло. Но они были вместе.