Редко

 Редко. Такое случается крайне редко. Чтобы вечер был безмятежным и тихим. Теплым, с легким прохладным ветерком, нагоняющим тучи ностальгии. Тогда они вспоминают о тех годах, что померкли за спиной так же, как и солнце, что догорает красками на небосводе. Они вспоминают друг о друге. О тех «старых версиях» своих друзей. И думают о том, что с ними стало. Редко. Такое бывает редко.

So, so you think you can tell Так что же, ты думаешь, что можешь отличить Heaven from Hell, Небеса от преисподней, Blue skies from pain? Безмятежность от боли? Can you tell a green field Считаешь, что можешь отличить зеленое поле From a cold steel rail? От холодной стальной рельсы, A smile from a veil? Улыбку от притворства? Do you think you can tell? Ты думаешь, что можешь отличить?

      Майк сидел привалившись спиной к старому дубу, что рос недалеко от штаба. Свет все еще грел, но тени становились прохладней. Ветер пах скошенными травами, лошадиным потом и городской пылью. Главное, титанами не пах — уже прекрасно. Захариус закусил травинку, что жевал. Титаны. Эрвин совсем скоро свихнется с этими титанами.       Майк помнил Смита еще необстрелянным кадетом. У него уже тогда была впечатляющая, почти пугающая целеустремленность, которая с годами все больше грозилась перерасти в одержимость. Захариус иногда задумывался, что чувствует его старый товарищ, посылая людей на верную смерть? Посылая друзей на верную смерть? Однозначно чувствует, живой же он все-таки. Или все краски мира в голове Эрвина давно смешались в одно пятно непонятного цвета. Различает ли он до сих пор эмоции? Не чужие, свои собственные. Или же предпочел затолкать их на задворки сознания? Спрятать так далеко, чтобы они не мешались. А если и так, то сколько человечности осталось в тринадцатом командире Развед-корпуса? Или чтобы спасти человечество, надо убить в себе человечность? А будет ли тогда что спасать, а, Эрвин? Чем тогда мы будем отличаться от тупоголовых титанов? Размерами да репродуктивной системой. Иногда Майку хотелось дать Эрвину по роже, прижать к стенке и задать все эти вопросы. Но еще реже он улавливал эти редкие интонации во всегда ровном голосе Смита и успевал замечать всю ту боль, которую Эрвин еще не успел спрятать за холодным взглядом.        Эрвин Смит все понимает и чувствует. И если честно, от этого становится жутко. Будь он бездушным орудием убийства, все было бы проще для него самого. А так, жить, чтобы видеть, как превращаешься в монстра? К хренам собачьим такую жизнь. Только вот другой у них не было.

And did they get you to trade Неужели они убедили тебя поменять Your heroes for ghosts? Своих героев на призраков? Hot ashes for trees? Жаркий пепел на лес? Hot air for a cool breeze? Горячий воздух на прохладный ветерок? Cold comfort for change? Холодный комфорт на перемену? And did you exchange И ты поменял роль статиста на войне A walk on part in the war for a lead role in a cage? на главную роль в клетке?

      Солнце окрашивало небо в нежно-розовые цвета. Безмятежный вечер. Такой, что можно забыть, что в мире есть какие-то титаны, и что человечеству что-то вообще угрожает. В такие моменты Майк думал о Найле.       По-хорошему, головой он прекрасно понимал, почему Доук пошел в Военную полицию. С рациональной точки зрения, это было верное решение. Найл не был так одержим победой над титанами, как Эрвин, да и с Мари у них все было взаимно. Жене нужен муж, а детям нужен отец. Только вот где-то на задворках восприятия Захариус ощущал обиду. Как так, Найл? Они ведь все втроем собирались идти в Развед-корпус. И что же, побежал за первой подвернувшейся юбкой? Ушел от свободного мира за стенами туда, где каждый солдат — пес на цепи Его Величества? Предпочел спертый, пыльный воздух города за тремя стенами, нежели прохладу ветра бескрайних степей или гигантских лесов? Выбрал жизнь в клетке, нежели смерть на воле? Однако, почти сразу Майк осаживал сам себя. Найл просто выбрал жизнь. Здесь и сейчас, а не когда-нибудь потом, после гипотетической победы над титанами. Доук выбрал жизнь, что дарила маленькие радости каждый день, потому что, будучи рациональным человеком, он прекрасно понимал, что каждый день — может быть последним. Майк осознавал, что Найл почти наверняка задавал себе те же вопросы, что возникали в голове Захариуса, и даже знал на них ответы. Что ж, даже за маленькие радости приходится платить. Рассчитываться за них свободой воли. Свободой и волей. Не каждый на такое пойдет, редко кто способен на такую сознательную жертву. Майк бы точно не решился. По крайней мере тогда. Но чем ближе был закат его собственной жизни, тем чаще Захариус задумывался о том, как он встретит старость. Перспектива монотонной жизни, полной собственного бессилия, где один день до боли напоминает предыдущий пугала его больше, чем риск пойти на обед титанам. Впрочем, эту проблему майору Майку Захариусу решать не пришлось...

How I wish, how I wish you were here Как хочется, как хочется, чтобы ты был здесь. We're just two lost souls Мы словно две потерянные души, Swimming in a fish bowl, Плаваем, словно рыбки в аквариуме, Year after year И год за годом Running over the same old ground Мы топчемся на старом месте. What have we found? Что мы нашли? The same old fears Все те же старые страхи. Wish you were here Как хочется, чтобы ты был здесь.

      Редкий дождик неритмично тарабанил по крышам, Смит сидел на крыльце черного хода штаба, попивая какой-то гадостный настой, что ему дал Моблит. И думал. А думал он о Майке. Захариус был в его жизни дольше кого-либо, отчего его отсутствие казалось каким-то неправдоподобным недоразумением. Казалось, что он сейчас подойдет сзади, хлопнет по спине и предложит отведать курицы в ближайшей таверне, ибо мыслями сыт не будешь. Но на рубашку падали только капли дождя. У Смита не было старшего брата, да и отца он лишился рано, а Майк хоть и ненамного старше, все равно был ему тем самым старшим товарищем, на которого можно положиться, кому можно доверять. Есть какая-то злая насмешка судьбы в том, что он потерял правую руку в буквальном смысле почти сразу, как потерял правую руку в фигуральном. Глупое и пафосное сравнение с подрезанными крыльями, теми самыми, что на форме нашиты. Летать по-прежнему надо высоко, только вот с одним крылом это невозможно. Впрочем, слово невозможно Смита никогда не останавливало. И сейчас не остановит. Иначе все эти смерти, что невидимой, несмываемой кровью лежат на его плечах — все они будут зря. Этого он точно не допустит, даже ценой собственной жизни. Хотя смерть для него нынче выглядит скорее счастливым концом бесконечных мучений. Правду говорят, либо умираешь молодым героем, либо живешь достаточно долго, чтобы превратиться в злодея. Его готовили к боям с титанами, бумажной работе, да даже к подковерным интригам. А вот к мукам совести не готовил никто. Кто ж знал, что человечность в себе побороть окажется так непросто. Хорошее воспитание давало о себе знать, и заложенные в детстве моральные ценности не раз кидались на него сторожевой собакой совести, которая больно кусалась. Действительно ли цель оправдывает средства, Эрвин Смит? Спасение человечества бесчеловечными методами это, безусловно, тонкая ирония со стороны бытия. Он бы оценил, если б не было так больно.       Смит привык держать лицо, он почти всегда знал или догадывался, что надо делать. И какие слова найти. Только вот собственное отражение в зеркале становится все более тошнотворным. Он бы и не смотрел на этого человека, но ежедневную процедуру бритья никто не отменял. И именно в эти минуты, один на один с собой, он явственно ощущал, как это незаметное презрение к себе закрадывается в душу, почти как эти капли дождя проникают за воротник и скатываются по спине. Он пытается оправдать себя, но не верит, не может убедить. Других может, а себя нет.       Рядом присаживается Найл, не говоря ни слова, предлагает Эрвину закурить. Тот молча соглашается, хотя вообще-то не курит. Дождь закончился и за тучами показалось закатное небо. Их теперь двое. Мальчишки, что когда-то делили один барак, теперь заведуют двумя из трех армейских подразделений человечества. Вроде выросли, стали важными шишками, а все так же мечутся, запертые все в тех же стенах. Изменилось ли что-нибудь на самом деле? Те же страхи перед угрозой уничтожения, те же попытки балансирования на грани зла во имя блага, только друзей стало меньше, а прожитых лет больше. Сколько закатов они еще увидят? Скольких друзей похоронят? Кто знает... Увидят ли они когда-нибудь ту самую победу человечества? Неизвестно. Они редко об этом задумываются. Не увидят — не страшно, они сделали все, что могли. А если застанут своими глазами, то непременно подумают: «Жаль, что тебя здесь нет.»