Замерзая

Микаса видит свое отражение безвольными неправильными куклами. Они улыбаются и танцуют, меняют эмоции изображениями на картонках и пытаются схватиться друг за друга. Микасе кажется, что сама она стала прозрачной и сквозь неё отсвечивает чей-то диковинный товар: человеческих размеров марионетка со спутавшимися ниточками, поднявшими ярко-красный шарф наверх, что прядочка к прядочке расплетается и обвивается вокруг горла петлёй. Микасе кажется. Над головой Микасы будущее, под ногами — прошлое. Под ногами хрустит напоминание о том, как быстро и легко можно лишиться всего разом. Под ногами Микасы её знакомые и товарищи. — Волосы снова отрасли, — если бы слова имели форму, они вырывались бы цветами, покрытыми блестящей корочкой льда, и разбивались хрустальными бусинами, не пролетая и метра. Микаса замерзает нелогично, непостепенно и по-особенному; Микаса вообще особенная во всех смыслах, и ей удается сочетать в себе хрупкий-стальной образ девушки и солдата, и текущую по венам магму вместо крови с ледяными иглами во взгляде. Но её холод не отмечается цифрой у минуса и не остается изморозью на кончиках пальцев. Когда Эрен отдаляется от Микасы, она кутается в шарф, словно в кокон, но не перерождается бабочкой свободной, даже не согревается ярким цветом далекого камина, она замирает, словно во мраке грязно-красных льдов, и ждет чего-то, затаив дыхание; а когда Эрен касается её, Микаса чувствует себя статуей, расходящейся трещинами от ударов молота. И Микаса сама берет его за руку (странное ощущение: как будто цепи в голове куются со звоном, но совсем не для неё) и улыбается, что всё хорошо, что всё еще будет, что всё наладится. Эрен, конечно, напоминает уже в который раз, что чрезмерная забота пусть пылится где-нибудь в дальнем углу ящика, и руку-то всегда одергивает, а рядом с Микасой вдруг рассыпаются в прах берега и опадают отрывными листами границы. Эрен словно замечает секундное искривление души и смотрит немного дольше. Микаса дёргается и уходит совершенно неожиданно. Микаса видит в зеркалах жизнь, в водных отражениях — кукол. Это смешно, наверное, потому что какая между ними может быть разница, как вообще можно видеть что-то помимо себя, какая может быть жизнь, к примеру, у твоей тени, но, чёрт возьми, это совсем не забавно, нет. Её желания, наверное, неправильные от природы, раз всё улетает яркими красками туда, за пределы существования, и очерчивается контурами пёстрого отражения. Яркого. Расцветающего. Микаса, впрочем, давно ничего не желала — Микаса просто выполняла. Микаса замерзала. «Эрен сказал», — крутится в голове вместо собственных мыслей. И везде Эрен, Эрен, Эрен. Это, на самом деле, тоже интересно: он везде, но с ней его, кажется, нет всё чаще. Микаса, впрочем, не чувствует себя забытой или отброшенной; это ведь она, в конце концов, защитит и будет рядом, если понадобится — даже тенью, но обязательно его. Отросшие волосы опадают сосульками на сухую землю и разбиваются со звоном давно не кующихся в голове цепей. Ветошь целует контуры отражения и обрисовывает изгибы силуэта мелкой пепельной крошкой — снегом, как оказалось, только это уточнение, вроде, ни к чему. Под лязг острых ножниц вниз тянутся не только пряди. Короче стрижка — острее лезвия. С привычной причёской Микаса чувствовала себя увереннее и как-то... холоднее? Как обычно, вернее. С привычной причёской — привычная жизнь, и в ней Микаса... Микаса выцветала. Микаса ломалась. Когда Микаса замерзла почти основательно, Эрен протянул ей руку первый.