it just comes so natural; it just comes automatic

chanyeol / baekhyun, canon 2024. Год, пять лет, а затем целых двенадцать. Чанёль смотрит на него все также: бережно неверяще, безумно спокойно. Каждый раз, когда он поднимает на него свои глаза — это будто бы утро субботы, неспешное и теплое, отраженное на его чуть смугловатой и нежной коже. Простыни смяты, они всегда смяты под ним, под тяжестью его невесомого тела. Одеяло зажато между его жилистых гладко выбритых ног, и в свете рассветного красного солнца Чанёль пересчитывает просвечивающиеся вены. В их спальне душно и одновременно холодно, влажно и одновременно сухо. Утреннее дыхание, спавшие на лицо жесткие пряди волос, что совсем недавно были вновь перекрашены. Чанёль ведет рукой по шторам — застывшая в ночной передышке пыль падает на половицы, оставляя чуть заметные блики на его холодных пальцах ног. Он медленно разворачивается, стараясь не шуметь. Бэкхён — он в его старой серой рубашке, с которой он отказывается расставаться. Чанёль не помнит где и когда она была куплена, не помнит сколько она стоила и чем вообще привлекла его внимание. Он помнит лишь одно — Бэкхён хранит её все эти годы, он тонет в её необъятности; он проводит носом по выцветшему воротнику и вдыхает. Всегда как однажды, всегда как в первый раз. Чанёль ведет взглядом дальше, минуя забившийся лоскутный край на его впалом животе. Его черные боксеры, резинка от которых оставляет вмятины — прикосновения на бедрах. Бэкхён совсем невыносимый и теплый — совершенный и особенный. Чанёль все же его касается, рисуя пальцами вдоль по коже, замечая и благодаря за каждый недостаток: чуть ощутимые родинки, рассыпавшиеся созвездиями на его собственных руках, оставшиеся от бесконечных диет растяжки и колкие темные волосы, что так и не поддались воску. Чанёль старается вспомнить когда этот угловатый и дерзкий мальчишка, что бесконечность назад был ему представлен в формально неприятной обстановке, превратился в совершенного мужчину, с которым он совершенно не прочь разделить всю свою жизнь. До последнего дня, до последней минуты. Чанёль проводит своими чуть сухими после сна губами по его влажной от пота шеи. На языке — стальное послевкусие, внутри — знакомое и трепетное, болезненно успокаивающее сердцебиение. Бэкхён всегда пах для него особенно. Медленно и осторожно он, наконец, просыпается. Еще лавируя между сном и этим посредственным утром субботы, Бэкхён потягивается, заставляя усталые мышцы рук напрягаться, заставляя Чанёля осторожно сглатывать, наблюдая и поражаясь: он всегда для него был и останется совершенным, родным, его. Бэкхён неторопливо открывает глаза, будто надеясь, что сон унесет его обратно, туда где хорошо и спокойно, туда где от него ничего не требуется, туда где он — с ним всегда; так, как им хочется, слепо и глухо, только для двоих. Бэкхён разочарованно стонет, понимая, что наступило утро. А затем зачарованно наблюдает за Чанёлем, за тем, как он ложится на него сверху, соприкасаясь телами — он чувствует, как кожу сводит от легкого дуновения холода. Чанёль целует его медленно, покусывает нижнюю раскрасневшуюся губу, а затем сплетает их пальцы воедино, сжимая чуть сильнее, чем ему бы хотелось. — Доброе утро, — бормочет Бэкхён прямиком в раскрывшийся рот, опаляя дыханием. Он вдруг ловит себя на одной единственной мысли о том, как это непередаваемо хорошо, когда вот так — в эту весеннюю субботу, вдвоем. Без каких-либо планов, никем не ведомые, абсолютно свободные. Час, два или весь день — неважно. Может они пролежат в этой кровати весь день, закажут что-нибудь из доставки, посмотрят какой-нибудь бестолковый фильм, а затем отправятся в душ, где им никогда не будет достаточно. А может... Чанёль смотрит на него, смотрит и понимает: он всегда был его расплатой и победой за все те сомнения и страхи, что одолевали их обоих в самом начале. За все те нет, неправильно, слишком сложно, что когда-то заставляли их обоих погибать, находясь слишком близко, но так невозможно далеко. Чанёлю теперь за тридцать, Бэкхёну — тоже. Это всегда был их осознанный выбор, их право, которое в конечном итоге превратилось в бесконечную любовь — обоюдную и совершенно прекрасную. Чанёль никогда и предположить не мог, что способен так любить: год, пять и целых двенадцать лет. Неожиданно Бэкхён первым к нему тянется, меняя их местами. Чанёль любит, когда он вот так над ним возвышается, любит тяжесть его бедер на своих ногах, любит, когда он вот так легко и беспечно стягивает свое белье и отбрасывает на пол. Чанёль улыбается. Он подтягивается на локтях и целует его в складку над ребрами. Субботний утренний секс — это всегда что-то по-особенному важное и желанное; это жадно глотающий воздух Бэкхён, его любимое зрелище — следить за сухим ртом, за губами, раскрытыми в поиске влаги. За закрытыми глазами, взгляд которых отражается на его лице желанием и комфортом, томлением и потрясающей красотой завершения: когда Бэкхён обессилено падает на него сверху, сотрясаясь и дрожа, Чанёль ухватывает эту протянутую руку и прямиком вслед за ним. Он целует его после так долго и так тягуче, что Бэкхён на мгновение забывает как это — дышать. Чанёль скатывается на простынях, он утомлен и неимоверно счастлив, ведь Бэкхён — все еще на нем; он снова улыбается и капли пота текут вниз по коже. Бэкхён наконец избавляется от этой старой серой рубашки, бросая ее туда же, где ранее приземлилось его белье. Чанёль утопает в его голом торсе, в смугловатой коже; он царапает ногтями маленький шрам, что Бэкхён заработал во время службы. Бэкхён ему историю о том, как он этот самый шрам заработал, уже тысячу раз рассказал. И он абсолютно уверен, что Бэкхён расскажет ему об этом снова и снова. И Чанёль его, конечно же, будет слушать все так же внимательно и все так же спокойно, пряча очередную улыбку в своих ладонях. Он — его, и это необычайно страшно, совершенно и мгновенно успокаивающе. Бэкхён протягивает к нему свои руки, обнимает за шею, а затем тихо произносит: — Сегодня будет хороший день, Пак Чанёль. Чанёль ловит на себе его теплый, полный комфортного молчания взгляд, и незамедлительно отвечает: — Самый лучший.