В полёте

Дождь нещадно лил вот уже вторые сутки. Я сидел на широком подоконнике, неловко подогнув под себя левую ногу, и смотрел, сотни маленьких холодных капелек оседают на оконном стекле и катятся вниз. Спина немного затекла, она затекала постоянно, и мне пришлось немного сменить положение, сесть поудобнее. Темно-коричневая трость с грохотом упала на пол, доктор Хеллер слышала это, я был уверен, но продолжала играть в нарды с кучкой таких же психов как я. Ну, конечно, я же должен делать все сам, заново осваивая собственное тело. Надо сказать, это было очень больно. В большой гостиной мягко горели настольные лампы, слегка трещал камин за тяжелой чугунной решеткой, в креслах сидели люди, о чем-то разговаривали, пили чай, играли в настольные игры. Никто бы в жизни не сказал, что это пациенты психиатрической клиники. Как и я. Хотя вряд ли это место можно было назвать клиникой. А вот соседнее здание... Это да, настоящий психдом с буйнопомешанными. Изо дня в день, на протяжении последнего месяца, я видел, как они гуляют в пижамных штанах и куртках перед полдником. Жутковатое зрелище. Спина окончательно затекла. Надо было сесть в кресло, а чтобы встать, необходима трость. Я без труда спустил правую ногу, затем с помощью рук разогнул и левую. Наклонялся я добрых минут пять, мышцы не желали работать, сгибать и разгибать мое измученное тело. И каждая докторша видела мои жалкие потуги, каждый медбрат. И ни один ко мне не подошел. Суки. Я осторожно сел в кресло, распрямил горящую огнем ногу и прикрыл глаза. Мне с каждым днем давали все меньше обезболивающих, иногда хотелось на стенку лезть или сигануть откуда-нибудь, но окна в этом заведении все-таки не открывались, а стекла, похоже, были пуленепробиваемыми. По крайней мере, когда Кравиц шарахнул одно такое стулом на групповой терапии во время приступа бешенства, стекло даже не покрылось трещинами. - Не хотите к нам присоединиться, Лерой? - осведомилась докторша-блондинка, подойдя ко мне. Я ненавидел и ее голос, и то, как она говорила. Не понятно, то ли с психом разговаривает, то ли с пятилетним ребенком. - Привезли новую "Монополию". - Когда вы уже поймете, что мне не нужны ни ваши игрушки, ни ваши тренинги? - незлобно спросил я. - Дайте сдохнуть и дело с концом. - Значит, снова проведете вечер в одиночестве? О, конечно, она пропустила мои последние слова мимо ее маленьких ушей. Дьявол, кто бы знал, как затрахали меня все эти доктора, которые с упорством испанских инквизиторов заставляли меня просыпаться каждый день, куда-то ходить, сидеть здесь каждый вечер в течение трех часов. Я бы куда с большим удовольствием надрался хорошенько, а потом сиганул с крыши во второй раз. Только выбрал бы какой-нибудь невъебически высокий небоскреб. Чтоб уж наверняка. Знаете этот фильм? Нет? Я смотрел его лет так в десять, украдкой. Главный герой - самоубийца, который сиганул с девятого этажа. И летит он, значит, вниз, и думает, что все его проблемы куда-то улетучились. Кроме одной: он летит с девятого этажа. Так вот, это не про меня. Я шагнул в бездну, широко раскинув руки, грязный асфальт приближался стремительнее, чем я представлял, и жизнь не пронеслась перед моими глазами, я не пожалел ни о чем. Даже не почувствовал удара. А потом какая-то мразь нашла меня и возомнила себя героем. Спасла меня. Теперь вот лечение оплачивает, бабки тратит на все мои примочки, а я даже не знаю, кто это. А я хочу знать, кто он или она. И не затем, чтоб поблагодарить, о нет. Просто спросить, нахуя человек это сделал? Мне не пятнадцать лет, я знал, что делаю. Зачем меня спасли? Кто просил? Зачем тратить все эти десятки тысяч долларов, чтоб поставить меня на ноги в прямом смысле слова, когда я со дня своего пробуждения в реанимации повторяю, что хочу только спокойно умереть. Я не хочу дышать, не хочу видеть, не хочу ничего знать, а они, все эти врачи, пытаются заставить меня хотеть жить. Они же прекрасно понимают, что как только я отсюда выйду, то исполню свое непреодолимое желание. Я даже прокручивал в голове, как это сделаю. В первый раз продумывать это было очень странно и как-то дико. Я сидел в кафешке на углу авеню и стрит, пил дерьмовый кофе и думал, как отдам свою драную кошку соседке, расторгну договор аренды моей квартирки, уволюсь с работы, скину все деньги, которые копил последние восемь месяцев в какой-нибудь детский хоспис.. Я только не продумал, в каком гробу меня будут хоронить и какой памятник себе заказать. Просто не хотел тратиться, какой смысл? Живу как бездомный пес, у меня нет ни друзей, ни родных. Ублюдок-папаша не в счет, наверное, земля разверзнется, когда он придет ко мне на могилу. Так что пускай меня хоронят за государственный счет. Зря я последний год честно или почти честно плачу налоги? Но этому не суждено было сбыться. Руки чешутся свернуть шею своему спасителю. Настенные часы с маятником отбили девять, можно было покинуть это сборище идиотов и отправиться к себе. Я встал с кресла и стал неловко ковылять к выходу. Каждый шаг отдавался тупой болью во всем теле, особенно в спине, но я с честью преодолел препятствие в виде двадцати восьми ступенек до второго этажа, а затем еще длиннющий коридор. В комнате, рассчитанной на двоих, было тихо, и я лег на кровать. Тайлер все еще внизу, он не любит быть один. Я перевернулся на левый бок: так боль была меньше, и закрыл глаза. Сон не приносил облегчения. Я чувствовал, что медленно уплываю за грань, и внутренне весь подобрался, готовясь к встрече со старыми демонами. * * * Я проснулся часа в три. Не надо было смотреть на часы, чтоб узнать, сколько времени, я просыпаюсь вот так уже далеко не в первый раз: рывком, в холодном поту и без крика. Нога болела нещадно, но я уставился в потолок, стараясь не думать об этом. Таблеток мне сейчас не дадут, надо попытаться уснуть так. Хо! Кого я обманываю? Я пролежал так с полчаса. Тайлер тихо сопел на соседней койке, раскинув руки и ноги на манер морской звезды. Не шевелился. Вечно счастливый незакомплексованный засранец. Что он тут забыл, скажете вы? Но я то знал, что не все так радужно у этого мажора. Потухшие, мертвые глаза выдавали его с головой. Они не искрились даже когда он заразительно смеялся своим чуть каркающим смехом. - Скажи, а умирать очень страшно? - вдруг раздался негромкий голос моего соседа. Я промолчал. С хера ли отвечать ему? - Брось, я знаю, что ты не спишь. - И нахрена тебе это знать? - вежливо спросил я, даже не скосив взгляд на Тайлера. - Подумываешь свести счеты с жизнью? Тайлер замолчал. Я уже думал, что его странный вопрос стал проявлением лунатизма, когда он выдал: - Просто думаю. - Ну, думай, - ответил я, повернувшись лицом к стене. Сосед снова замолчал. Дрых бы себе уже спокойно, и мне нервы не трепал. Теперь болела еще и спина. - Почему ты это сделал? - спросил он. - Что в жизни опостылело настолько, чтоб прыгнуть с крыши? - Ты теперь вместо промывалки мозгов? - мрачно осведомился я. - Просто интересно. - Засунь себе свой интерес так глубоко, как только сможешь. - Почему ты не рассказываешь? - словно сам у себя спросил Тайлер. - Ведь не скрываешь же, что птичка. "Птичка" - это тут ласковое прозвище для таких как я, для летунов. - А почему ты все никак не расскажешь, как сюда загремел? На тренингах хохмишь только, а как что дельное говорить надо, так тебе будто рот зашили. Почему не рассказываешь, от чего один никогда не остаешься? Что, темнота пугает? В штаны писаешься? - продолжил я. Ненавиджу таких вот любопытных. Тайлер замолчал, а я прикрыл глаза. Теперь он долго рот не откроет. И слава Богу. Редко бывает так хуево, как ночью. * * * В девять утра я вставал всегда неохотно, а в последний месяц особенно. Ведь это значило провести еще один день среди этих недобитых, раза три сразиться с лестницей, сдерживать себя, чтоб не врезать доктору Сапперсу во время индивидуальных сеансов... Список бесконечен. К несчастью, мне точно дали понять, что отсюда не выйду, пока мне не станет лучше, а на счет клиники капают деньги. Кажется, я переплюну рекорд толстяка Барри, который здесь уже девять месяцев. Думаете, я не пытался увильнуть? Поняв нехитрое правило клиники, я сочинил себе довольно правдоподобную и трагичную биографию, нашел пару душевных травм и повод, чтоб распрощаться с этим миром. И что? На первом же сеансе Сапперс меня раскусил. Кажется, тогда он начал нести всякий бред, что понимает, как мне тяжело, что раскрывшись перед ним, старым пентюхом, мне станет легче. Нихуя он не понимал. Я пытался второй раз, третий, но результат был один. Этих ребят было не провести. Я не знал, как им это удавалось. Это бесило, лишало равновесия. Под внимательным взглядом Сапперса я чувствовал себя жуком в банке. Банку вертят, трясут, чтоб посмотреть, как жук смешно дергает лапками, пытаясь перевернуться со спины на брюхо. Ненавижу жуков. И Сапперса ненавижу. Оставалось только надеяться, что некто, оплачивающий мое пребывание здесь, увидит крах своего жестокого эксперимента и перестанет платить. А тогда медики сами выставят меня на порог. * * * Я жестоко ошибся. Прошло вот уже три месяца, а все еще сижу в этой чертовой английской гостиной, и меня все так же пытаются заставить играть в "Монополию" словно ребенка. За это время в большой мир от нас ушли двое, им спели традиционную песню, испекли кекс и пожелали больше никогда не возвращаться. Оба раза я думал, что меня сейчас стошнит от количества розовых соплей на сантиметр помещения. Сапперс пытал меня каждое утро. Он показывал мне карточки с кляксами, говорил о погоде, о футболе, о том, что я люблю, что мне нравится, и занимался прочей херней. Я же молчал. Благодаря отцу я научился не обращать внимания на то, что мне говорят. Мой фанатик-папаша вообще орал, а я умудрялся не слышать ни слова. Сапперс не оставлял своих попыток разговорить меня. Однажды, он снял свои очки и откинулся в кресле. - Скажите, а вы хотите когда-нибудь уйти отсюда? - вдруг спросил он. Я даже не удостоил его взглядом. - Нет? Мечтаете здесь состариться или это слишком долго для вас? Я откинулся на своем стуле и закинул руки за голову. Док явно собирался толкать речь, а я уставился в потолок немигающим взглядом. Но Сапперс молчал, видимо, ожидая от меня ответа. Так продолжалось пару минут. Затем психиатр глубоко вздохнул. - Идите, Лерой. Я медленно встал, опираясь на свою клюку как старик, и вышел из его кабинета. До первого этажа путь был долог и труден, прекрасно вычищал мозг после этих сеансов. * * * Шел пятый месяц. Моя нога болела все меньше, хотя сильная хромота осталась, и по-прежнему болела спина. Но док говорил, что это нормально. Мол, должен вообще Бога благодарить, что жив остался. Ха! Я проклинаю ту секунду, когда проснулся в реанимации. Помню, что медленно выплывал из небытия, слышал какие-то гулкие непонятные голоса в своей голове, а потом понял, что они над моей головой. Потом я пытался открыть глаза. Мне казалось, что это происходило лет десять, а когда это получилось, едва не ослеп от света. Солнце било прямо в глаза, все вокруг было белым, что-то противно пикало над ухом. Я не мог пошевелить ни единым мускулом своего тела, только глаза скашивал, чтоб лучше осмотреть помещение, в котором оказался. Тогда я еще утешал себя, что это не больничная палата. Но прибор пикал все громче, белая дверь отворилась, и на пороге появилась... медсестра. Она взглянула мне прямо в глаза, странно дернулась и бросилась в коридор, а я... Я завыл в бессильной ярости. Хотелось встать и биться головой об пол, пока не раскрою себе череп, но ни одна конечность меня не слушалась, трубка в горле чудовищно мешала... Вокруг меня засуетилось сразу человек пять, через какое-то время трубку вытащили, начали задавать идиотские вопросы, трогать меня, щипать, стучать своими маленькими молоточками... Я все чувствовал. Чувствовал холод стали, иглы шприцов, входящих под кожу, чувствовал, как по щекам лились крупные слезы отчаяния и злобы... Еще пару дней меня понаблюдали, а затем отключили от мониторов. А потом начался ад. Каждый день ко мне приходила толпа массажистов и мануальщиков, чтоб устранять последствия комы. Я все чувствовал, но мышцы не желали слушаться, хотя во время "сна" меня разминали. В меня тыкали иголками, возили вибрирующими массажерами, натирали маслами, мазями, дали какие-то странные протезы, которые одевались почти на все тело, и я становился похожим на терминатора... Это был ад. Они следили за каждым моим шагом, заставляли есть в присутствии внушительных размеров медбрата, даже ходить с ним в ванную. Не было ремней, шнурков, катетеров или чего-то другого, на чем можно было бы повеситься, окна было невозможно разбить, их покрывала тонкая металлическая сетка... Все эти врачи... Они прилагали столько усилий, чтоб я жил, а я хотел только умереть. И все. Просто умереть. Каждое утро ко мне приходила толстая психиаторша, задавала миллион вопросов и уходила не с чем. А спустя три месяца интенсивной реабилитации в больнице подъехала черная машина с бессловесным водителем, которого от меня отделяло темное стекло. В машине не было даже ремней. И окна не открывались. Меня погрузили в нее как багаж, следом отправилась дорожная сумка, в которую кто-то предусмотрительный засунул одежду, обувь и пару книг. Вещи были не мои. К тому моменту я уже давно понял, что нахожусь отнюдь не в общественной палате, и кормят меня не за государственные деньги, так что удивился несильно. В конце концов, такому безнадежному говнюку как я, не стали бы делать столько операций, чтоб сложить по кусочкам обратно, не стали бы давать донорские органы в таком количестве, что я вполне тянул на Франкенштейна, и уж тем более не стали бы тратить десятки тысяч долларов на какие-то космические протезы и гениальных массажистов. Неужто выискался богатый родственник? И так я оказался здесь, в этой богадельне для богатых. Сюда родители отправляли лечиться своих деток-наркоманов, рок звезды избавлялись от зависимостей и депрессии, кто-то просто страдал от неврозов, плавно перетекающих в патологию... Мое отделение было скорее санаторием, чем психушкой в полном смысле этого слова, хотя я знал, что по мне плачет совсем другое крыло. Но доктора отчаянно пытались доказать мне обратное. Идиоты. * * * Прошло полгода. Кажется, я упорно шел к тому, чтоб побить рекорд Барри, которого все-таки выпустили две недели назад. Он выглядел до омерзения счастливым, покидая это место. Моя же жизнь тянулась медленно и безрадостно. Я уже давно вставал задолго до будильника, сменил двух соседей после Тайлера, которого признали вылечившимся, но по-прежнему не играл в "Монополию", предпочитая ее книгам. За часы, проведенные в огромной гостиной, я знатно обогатил свой словарный запас, прочитав все то, что должен был еще в школе. Но вот Сапперс так и не добился от меня ни слова правды. Я не знаю, почему не мог ему ничего сказать. Да, мне было больно. Я дышал болью, она текла по моим венам вместо крови, не помню, когда было иначе, но... но это не было основным. Я чувствовал, что заслужил это, что мои мучения - это карма, кара за сделанное, вернее, за не сделанное. К тому же, мои демоны только мои, не понимаю, как разговоры с чужим Сапперсом могут мне помочь. Что он мне скажет? Что все эти проблемы родом из детства? Ха! Я знал это и без него. К тому же... Большой мир пугал меня. Я уже не помнил, что это такое, когда сам ходишь в магазин, кормишь старую кошку, моешь за собой посуду, драишь сортир... Все это казалось чем-то нереальным, будто было не со мной. А я... Я не желал думать об этом. Сдохнуть хотелось теперь не так сильно, но как-то... по-особенному. * * * Я привычно забирался на третий этаж к Сапперсу. Нога всегда болела, даже когда я думал о ступеньках, не то что подниматься по ним. Каждый раз мне казалось, что я скалолаз и карабкаюсь на Эверест или Джамалунгму без тросов и прочей альпинистской фигни. Я присел на подоконник и с усилием распрямил ногу. Еще четыре месяца назад в такие моменты мне невыносимо хотелось курить или дать кому-нибудь в морду. Ни то, ни другое было не осуществимо. Курить я, кажется, бросил. Здесь просто нельзя было курить. Но я знал, что стоит мне выйти на волю, как я снова начну это делать, если не сведу счеты с этой реальностью раньше. Посидев еще пару минут, мне пришлось выдохнуть и все же продолжить свое восхождение. Я вошел в темно-коричневую дверь без стука. Отец заставлял меня стучать в дверь его кабинета всякий раз, а однажды заставил стучать целый час, потому что я посмел войти просто так. С тех пор я никогда не стучал в дверь. В кресле сидел совсем другой человек. Это был мужчина лет сорока, возможно, чуть меньше. Массивная фигура, неброская, но дорогая одежда, короткие темные волосы, серые глаза смотрели на меня с каким-то странным интересом, будто букашку рассматривал. Я сразу возненавидел этого чужака. Он молчал, не сводя с меня холодных серых глаз. Ногу кололи тысячи иголок, хотелось сесть и отпилить ее к херам собачьим, с каждым мгновением я все сильнее опирался на трость. Незнакомец перевел взгляд на ту руку, которой я опирался на трость. Видимо, мои потуги остаться на ногах были слишком заметными. - Может, ты, наконец, закроешь дверь и сядешь? - спросил мужчина. У него оказался сильный, глубокий голос. Ожидаемо. Я молча закрыл дверь и проковылял ко второму креслу. Стул Сапперса был пуст. Незнакомец снова уставился на меня, мой взгляд был не менее наглым и долгим. Молчание затянулось. - Неужели не спросишь, кто я? - спросил незнакомец. - Догадываюсь. - Неужто? - мой собеседник откинулся на спинку кресла. - Полагаю, человек, который упек меня сюда? Больше не приходит ничего в голову, - не слишком любезно ответил я. - Ты не слишком спешишь выйти отсюда, - произнес мужчина. - Впрочем, как и сказать мне спасибо за свою спасенную шкуру. - По-моему, когда человек лежит перед заброшенным зданием в луже крови и собственных мозгах в Богом проклятом районе, очевидно, что он хотел сдохнуть. Так нахрена спасать? Или ты хотел почувствовать себя Богом? - саркастично осведомился я. Но незнакомца мой тон ничуть не смутил. - Понятия не имею, зачем это сделал, - честно произнес он. - Просто вызвал медиков и проследил, чтоб ты не издох до их приезда. А потом мне сказали, что ты не жилец, потому что раздроблено и сломано столько всего, что без замены, пересадки и дальнейшей реабилитации тебя гуманнее было бросить на той вонючей улице. А мне было как-то жалко уже потраченных нервов. - И ты решил потратить сотни тысяч долларов, - хрипловато рассмеялся я. Сидящий напротив мужчина казался мне почти психом. - Но пока что ты не оправдал тех усилий и денег, что я в тебя вложил, - сказал мой спаситель. - А как я должен это оправдать? Я гей без смазливой рожи, денег, талантов и, благодаря сидению в этой больнице, даже без крепкой задницы. Так зачем я тебе? - издевательски спросил я. Впервые за последние восемь месяцев мне стало почти интересно. - Верни мне долг. Я не буду давить на тебя, ставить на счетчик и заниматься прочей херней. Живи, работай, люби, трахайся с кем хочешь... В общем, делай все то, что делал до своего прыжка. - А если я сигану еще раз? - Не сиганешь. Я об этом позабочусь, - очень спокойно и очень уверенно сказал незнакомец. Он встал на ноги, я остался в кресле. - Завтра тебя отсюда выпустят. Ты тут херью всякой страдаешь, с Сапперсом не работаешь, так что пора выходить в большой мир. - Как тебя зовут хоть? - спросил я в спину уходящему. - Кормак. Кормак Сайлс. Но тебе это ничего не скажет. И он ушел. Какое-то время я еще сидел в кресле, но вскоре засобирался. Сапперс мог вернуться в любой момент, и у меня не было никакого желания ни разговаривать с ним, ни видеть его. * * * На следующий день мне устроили стандартную прощальную вечеринку. Небольшой кекс со свечками, дурацкая традиционная песня и пожелание не возвращаться. Меня проводили до порога, я с трудом нес сумку. Дверь закрылась за спиной с негромким стуком. Теплый ветер взлохматил мои отросшие рыжие волосы, пока я шел к черной машине. Человек в черном костюме открыл передо мной дверь, затем сел на водительское сиденье, и мы поехали. Изменившийся за полгода пейзаж не привлекал меня никак. В голове было пусто и гулко, впрочем, как и в сердце. Было такое чувство, будто я какая-то полая внутри оболочка, бездушная и мертвая. Меня привезли в какой-то тихий район на окраине. Машина остановилась, я вышел на улицу, водитель молча вручил мне ключ и уехал. Я же остался перед пятиэтажным домом из красного кирпича. У ключа была бирка с номером квартиры. Я глубоко вздохнул и направился к маленькому бетонному крыльцу. Там было пять ступенек. Квартира оказалась маленькой, но чистой и полностью оборудованной. Диван, телек, пустой холодильник, душ, пара шкафов, плита и прочее, прочее, прочее. На столе на кухне оказался белый неподписанный конверт. Я вскрыл его и вытряхнул на стол сложенный вдвое лист бумаги и пластиковую кредитку. На кредитке баланс в полторы штуки баксов. Квартира оплачены на два месяца вперед. Если вздумаешь промотать все и умереть на улице как собака, то сделаю так, что ты будешь молить о том, чтоб вернуться в клинику. Поверь мне, есть куда более любопытные способы тебя лечить. Живи и здравствуй. И все. Ни подписи, ни адреса. Я тупо смотрел на записку и понимал, что этот странный тип не шутит. Жить в психушке овощем под таблетками и пускать слюну на плечо пока что не улыбалось. Именно это мечтал сделать со мной отец. Хотелось жрать. Я кинул сумку в угол, взял со стола кредитку и поковылял с тростью ко входной двери. Надо заполнить холодильник. А там посмотрим, как существовать дальше.