Never coming home

- Ну ты мудак, Диксон, - прошепелявил белобрысый пацан, потирая челюсть. Кожа в месте удара неприятно саднила, на разбитой губе выступила одинокая капелька крови. Поныв ещё немного, главарь местной банды, рассекающей по округе на велосипедах, оседлал своё сокровище и, обматерив Дэрила на прощание, скрылся за углом соседнего дома. Его товарищи по банде немного замешкались, отдавая должное тому, что Дэрил только что помял мордашку самому старшему из компании, будучи при этом ниже него на голову. А всё из-за какого-то чертового велосипеда. - Да забей ты! – Новенький благодушно хлопнул его по плечу, пытаясь подлизаться, видимо. – Скоро купят тебе велик, тогда вообще уделаешь его по всем параметрам! - Ага. - Дэрил был уже просто в ярости. Руки всё ещё оставались сжатыми в кулаки – если бы потребовалось, он избил бы всех этих мелких говнюков, которым лизали зад все родственники наперебой, покупая абсолютно каждую вещь, которую требовало их драгоценное чадо. Чёрт возьми, что он делал среди всех этих сопляков? - Поехали. – Сказал кто-то из оставшихся, и вскоре Дэрил уже стоял посреди улицы в абсолютном одиночестве. Купят велик, как же. Скоро. Да велик ему скорее Мэрл спёр бы из своей колонии для несовершеннолетних, чем кто-нибудь в этой семье купил что-либо, кроме ещё пары грамм героина и ящика палёного бухла. Нормальные дети в 11 лет думали, что беловатый порошочек, который лежит на кухонном столе – это мука, из которой мамочка испечет им оладья на завтрак, но не он. Он же думал лишь о том, куда можно сбежать на несколько дней и как не огрести преждевременных пиздюлей. И ненавидел Мэрла. Просто так, за всё сразу. За отца, за мать, за героин, за колонию, за весь окружающий его, мелкого брата, мир. Но больше всего - за его вечные исчезновения. Кто знает, что бы было, если бы Мэрл хотя бы иногда брал его с собой, но вряд ли бы было хуже. Каждый день проходил как по расписанию: подъем от ноющих по всему телу следов от побоев, курение материнских сигарет (даром, что самых крепких, в принципе, из существующих) в школьных туалетах, шастанье по городу до самого последнего часа, после которого накрывало желание проверить, не объявился ли старший брат, и финальный аккорд. Либо уборка блевотины матери, либо оргия в гостиной, либо отец, бьющий мать, либо отец, бьющий его и… издевающийся над ним. От каждого из этих вариантов хотелось вынести себе мозги, но он был мал, не знал как, да и надежда, какая-никакая, всё-таки не торопилась умирать. В тот прекрасный день он вообще не хотел возвращаться домой. Слишком было свежо напоминание о том, что он - нелюдимый урод, без мозгов, без велика, безо всего нахрен вообще, а убеждаться в этом лишний раз хотелось и того меньше. Кроме того, ссадина на боку размером с отцовскую подошву – впрочем, это и была она, ха-ха, - всё никак не хотела проходить, а воспоминания о том вечере – стираться из памяти. Наверное, это был знак свыше, молния среди охеренно ясного неба и что там ещё. Потому что всегда может быть хуже, чем в день предыдущий, но тогда, в свои одиннадцать лет, он ещё не думал об этом. Тогда в голове билась только одна мысль – «выжить». Отличная подготовка была к зомбипокалипсису, нечего сказать. В общем, он всё равно поплелся. Нога за ногу, черепашьим шагом, но поплелся. Даже не заметил сразу пожарную машину, пронесшуюся мимо. Зато потом всё стало даже слишком заметно. Почти сразу же пожарные сказали, что шансов у нее не было – видать, обдолбалась, закурила сразу же да и вырубилась. Один плюс один равно три – сгоревший дом, обуглившийся труп и тщедушный пацан, жизнь которого окончательно слетела с катушек. Даже на тот момент, задушенный каким-то ещё детским горем по матери, хотя она давно уже плевать на него хотела, он ясно осознавал, что произошедшее – это только полбеды. Возвращение отца – вот проблема номер один и номер все одновременно. Кажется, прошло полторы недели со дня смерти матери, когда Дэрил смог просто открыть глаза, заплывшие, черт возьми, заплаканные и раскрашенные в лиловый цвет папочкиными заботливыми руками. И потом ещё полторы, когда смог двигаться без того, чтобы каждый раз впиваться зубами в костяшки пальцев, дабы не заорать. Он понимал, что виноват, но не в том, в чем винил его отец. Виноват он был только в том, что был для Мэрла не более чем просто обузой, каким-то задолбавшим до смерти маленьким братом. О, он так хотел это исправить. Так ждал того часа, когда смог бы проявить себя. Лет с четырнадцати он начал следовать своему плану: учился угонять тачки, пёр всё, что плохо лежало, обманывал людей, сбывал наркоту, когда Мэрл не мог или не хотел этим заниматься. Он просто перестал думать над смыслом своих поступков – значило только то, доволен ли Мэрл или нет. Если да, то о моральных аспектах он бы подумал в следующей жизни, по ту сторону крышки гроба. Мэрла всё устраивало, и, собственно, поэтому они прожили следующие двадцать лет (за минусом тех лет, что оба провели за решеткой) своей жизни душа в душу и не разлей вода. Но Мэрл не был плохим братом, нет. Он сильно облегчал Дэрилу жизнь в колониях тем, что его, Мэрла, знали и боялись все. Иногда Мэрл вытаскивал его задницу из передряг. Однажды Мэрл врезал отцу, после чего они больше никогда не виделись. А ещё Мэрл просто был рядом на протяжении долгого времени, и этого уже хватало с лихвой. Когда настал конец света, они только собирались грабануть парочку мест, сбыть краденое и поехать на каникулы куда-нибудь в Веракрус, предварительно запасшись поддельными паспортами. Но конец света случился раньше, и Дэрил бы соврал сам себе, если бы на секунду подумал, что это ему не нравится. На самом деле, та неделя, что они с Мэрлом пробыли в лагере в скалах до появления Граймса, была лучшей в его жизни. Ну, по крайней мере, на тот момент. Может, он просто так до конца и не понял, не узнал своего брата настолько хорошо, чтобы осознать – если бы Рик не пристегнул того к трубе на крыше высотки в Атланте, лучшая неделя бы никогда таковой не стала. Потому что была бы погребена под разбоями, убийствами и мародерством. Потому что никак бы не отличалась от сотен абсолютно таких же за последние хренову тучу лет. А теперь настал конец света. Теперь – всё. Обращенный в «ходячего», мёртвый – мать его – брат, лежит и смотрит своими мутными мёртвыми глазами на него. А он рыдает как никогда в жизни. Он никогда не думал, что ему придется увидеть своего старшего брата таким. Обращенным. Дважды мертвым. Он никогда и помыслить не мог, что будет жить в мире без него – если кто и умирал первым в его мыслях, так это он сам. Он абсолютно один, а языки пламени, окутавшие тело – некогда - брата, напоминают ему ту давно забытую историю с пожаром в их доме, когда ему было одиннадцать лет.