Bambooo

Ей снова снился бамбук. Женщина-бамбуковая-плантация! Из распаханной груди, из плодородного живота, из благодатных бёдер выклюнулись, выкопались робкие ростки. Вынырнули слепыми головами, воспетые незримым солнцем, и, извившись, иззмеившись, выпрямились ему навстречу, вытянулись зелёными струнками, и поспели на них первые росяные капли. Матерь побегов, праматерь бумаги и пра-праматерь огня, её пожирающего. Не из чрева — из самых костей пробились тонкие своенравные стебли, кости вскормили семя, жилы вспоили — и те пробились! Вырвались все, как один, вверх, безукоризненные, точно солдаты, и пригубили свет, чтобы звучать. И, молчаливые пока, ринулись, напиваясь жадно и безжалостно человеческими соками, выедая, выхлёбывая без остатка, иссушая. Женщина-Аравийская-пустыня! Бамбук её рос и наливался, причиняя невыносимую, безбрежно огромную муку сродни той, что приносили пытки заточенными побегами. Только те вонзались в тело, эти же — стремились прочь из него, вцепившись, однако, вглодавшись корнями в самое нутро. И была эта мука сладостной, как бывает сладостной для женщины мука деторождения и бремя материнства, хоть и ломала тело то волной прогнутой поясницы, то зигзагами дрожащих ног. Женщина-функция! Лопнула натянувшаяся кожа — выстрелили их экстремумов коленей свежие ростки и заизвивались-зазмеидись-заспешили, нагоняя собратьев, из которых резвее всех наливались силой и крепостью те, что пустили корни под рёбра. Присосались к лёгким и выдышали их, к сердцу — и выкачали им всю влагу, вычерпали до дна грудь, обескровили её, обезводили, и стала она, точно пустой кокос, точно безлюдная капелла, где эхо едва слышного шороха долгие минуты мечется горлицей под самым потолком. Горлами, дулами, трубами вытянулся бамбук, и в приветливо распахнутые жерла хлынул с рокотом воздух, и те втянуло его покорно, отдали ему влагу, став хрупкими и ломкими. А потом запели. Вся она запела, будто живой орган из костей и плоти, из земли и бога, и то божественное, что было заложено, вдруг зазвучало сладкоголосой болью. Тонко, одухотворённо, как тянут чуть слышные ноты клинки, прежде чем накинуться друг на друга и влиться в тутти битвы. Губы её распахнулись в бессловесном крике, глаза сверкнули сухо и омертвело, и в горячем, сбитом дыхании пробуждения было столько счастья и нот, что весь мир, сгрудившийся за окном гостиничного номера жаркой испанской ночью, внимал.