Не бьется

Вы когда-нибудь видели мертвого, резво скачущего по камням, земле и тропинкам, льду? Скорее всего, нет. А Иккинг видел, и мог сказать, что к тому, что он видел, трудно поначалу подобрать слова. Джека он впервые встретил в деревне. В тот не самый теплый зимний день он увидел кучку детей, как всегда игравших возле домов. Иккинг видел их за игрой каждый день и потому сначала не обратил на них особого внимания.Однако потом он заметил лишнюю пару ног в том переполохе, что царил среди играющих ребят. Новой фигурой оказался парень восемнадцати лет на вид. Он смеялся, забрасывал ребят снежными шарами, но никто не смотрел на него, как если бы он играл один. Когда дети разошлись, Иккинг спросил у незнакомца, кто он и всегда ли был на Олухе. На это он широко раскрыл глаза, полные искреннего изумления. Не менее странный, чем сам он, вопрос слетел с его губ: - Ты видишь меня? - А не должен? Кто ты? Парень издал тихий смешок, а затем залился смехом - громким и радостным. - Джек... - выдавил он, окончив смеяться. - Меня зовут Джек Фрост. - Иккинг. Будем знакомы.

***

Иккинг никогда бы не подумал, что простое знакомство, пусть и весьма необычно завязавшееся, может настолько преобразить его жизнь. А Джек, до того самого знакомства, не знал, что один человек способен задавать столько вопросов. Иккинг буквального засыпал ими Джека, и тому ничего не оставалось, кроме как отвечать. А интересовало Хэддока очень многое. За все то время, что он провел вместе с Джеком, Иккинг увидел столько всего удивительного, сколько не увидел бы за всю жизнь. Он видел, как Джек, кувыркаясь в небе в потоках воздуха, вызывал снегопад, и снежинки оседали на одежде Фроста, белых, как этот самый снег, волосах, кружась, опускались на меховую жилетку викинга. Он наблюдал, как одним касанием пальцев или посоха Джек творил ледяные узоры, что своим изяществом и красотой поражали глаз. Иккинг наблюдал все эти чудеса, боясь упустить хоть малейшую деталь. Ему не раз доводилось видеть падающий снег, доводилось видеть и подобные узоры, но было именно в том, что делал Джек, что-то сказочное, волшебное, и все казалось совсем другим. Джек был интересен сам по себе. Почему его не видят люди, откуда он взялся, сколько ему лет - на большинство вопросов Фрост отвечал, пожимая плечами. Утверждая, что ничего не знает о своем прошлом, он легко менял тему, рассказывая о местах далеко за пределами Олуха, и рассказывал он так, что Хэддок живо представлял всю картину. Он нередко просыпался от морозного ветра или холода от инея на щеках и видел довольное от невинной пакости лицо Джека. Фрост всегда был где-то рядом. Во всем, что Иккинг делал он находил для себя интересное. С блестящими от этого самого интереса глазами он следил за тем, как Хэддок плавит металл, что-то кует, пусть жар кузни и не был зимнему духу по нраву. Смотрел, но ни к чему не прикасался, опасаясь то ли обжечься, то ли заморозить все ненароком. Да и сам Иккинг порой мог просто стоять и наблюдать за духом. Он видел в голубых, всегда «смеющихся» глазах Джека лед, знал, насколько холодны бледные руки, но могли ли губы оказывать такой же эффект? И билось ли сердце под тонкой рубашкой? Иккинг понимал, что это сущий бред, но любопытство оказалось, как всегда бывает, куда сильнее здравого смысла. Подобравшись к задремавшему в кресле Джеку, он нагнулся, прижался ухом к его груди, но не услышал ни звука. Лишь тихий голос шепнул с нотой насмешки: - Да не бьется оно, не бьется. Потом они не вспоминали об этом и не говорили, продолжая радоваться каждому дню, каждому часу, минуте, мигу. Кружились снежинки в небе, плавился от жара металл, звучал смех и беззаботная болтовня.

***

Иккинг повзрослел и больше не видит Джека, как тот и говорил однажды, а викинг лишь посмеялся над этим тогда. Слишком много дел, забот, поручений - просто не остается времени на что-либо другое. Но он помнит все: помнит снег, сейчас кажущийся бесцветными падающими хлопьями; помнит узоры, которые сейчас - просто лед для его глаз. И в голове его нередко вновь и вновь звучат слова, словно бы с улыбкой, а на деле с горькой усмешкой сказанные: «Да не бьется оно, не бьется...»