baby

Хун стоит на старом балконе обветшавшей квартирки где-то из предместья Cеула. На нем растянутая майка-алкоголичка, что открывает спереди вид на тонкие ключицы, а сзади обнажает крылья-лопатки. Немного холодно, но идти искать свитер совсем не хочется. Старый приемник давно уже шипит и явно не настроен на музыку или ее подобие. Рыжий кот внаглую орет с соседского балкона и напоминает такого же рыжего и наглого Пака. Пака, который еще неделю назад клялся в любви, выцеловывая плоский живот младшего, а уже спустя три дня исчезнувший, как по мановению волшебной палочки феи-наркоманки. Почему наркоманки? Потому что в их мире все смешалось в сюрреалистичные краски\тона, цветовая гамма палитры их отношений выглядит затасканной шлюхой из соседней темной подворотни. Только и остается, что шептать, будто в бреду "пусть скорее отпустит" и "так хочется жить". Жить нормально. Жить, как все. Или жить как-то по-своему, но тоже нормально. Нормально в своем ненормальном мире с вечно сухими горшками каких-то неизвестных Хуну полумертвых цветов на обшарпанном подоконнике маленькой кухни, сехуновской кухни, с вечно капающей водой из прохудившегося крана в сехуновской ванной, с вечно скрипящим диваном в пыльной гостиной. Выдохнув дым от последней затяжки, так быстро истлевшей сигареты, Хун ерошит длинными пальцами выбеленные волосы, кусает губы, и вздрогнув, возвращается в комнату, не забыв напоследок показать средний палец осточертевшему соседскому коту: "Заебал, тварь". В кухонных шкафчиках практически пусто, даже пресловутые мыши не висят на полках. Ни там, ни в холодильнике. Впрочем, несколько банок пива "украшают" дверцы. Хуну банально лень идти в магазин, а несколько пачек рамена занимают место в хлебнице. Квартира чересчур холостяцкая, даже очень. Блондину плевать. По ящику идет какой-то детектив, с непременно любовной линией, в конце которого любовь всей жизни главного героя, убивают\похищают, и парень лишь усмехается, отпивая пива, прихваченного из кухни. Стопки газет, что лежат у подножия дивана и маленького журнального столика, хватило бы, чтоб обклеить стены и даже потолок старой квартирки. В комнату врывается вечерняя прохлада, щекочет голые пятки и забирается за шиворот никчемной одеженки. Еще совсем недавно так же под одежду врывались наглые и грубые пальцы Чанёля. Царапали бледную кожу, оставляли багровые отметины на ребрах и испещряли созвездиями синяков все тело, чтобы после и вовсе грубо подвести к черте, растягивая, подготавливая, вознося до прокуренных небес. Телефон заходится незамысловатой трелью где-то под диваном, парень лениво кривит губы в мученическом оскале и наблюдает за главным героем фильма, отбрасывая подальше мысли о том, что стоило бы ответить на звонок. А потом в дверь начинают звонить и стучать одновременно. - Твою ж мать! - Хун скатывается с дивана и плетется в прихожую. Не удосуживаясь поинтересоваться, кого там принесло, он открывает двери и встречается взглядом с Паком, который занес руку для удара по двери. - Привет. Можно мне... - этот мудак улыбается во все 32 зуба, или скорее скалится, как считает Хун. Блондин прерывает кивком и, подавляя желание ударить Чанёля по его наглой роже, отступает в сторону, пропуская в квартиру и захлопывая дверь. - Детка, прости, дела были, - Пак надвигается, как тайфун. Стремительно, резко, и сметая все на своем пути. Сжимает в объятиях и дышит сипло куда-то в шею. - Дела говоришь? Наверное, опять снимал шлюх и развлекался по барам. - Сехуну обидно до закушенной нижней губы, но он сдерживается, не желая показать слабость. - Ну какие шлюхи, ну ты что? - Пак продолжает не замечать дрожи в тонком теле под своими руками и лишь теснее жмется, трется щетиной о голое плечо, пуская табун мурашек по телу. - Пивко есть? Я сейчас. И скрывается в направлении кухни так же внезапно, как и появился. Младший устало валится на диван перед работающим телевизором. Хочется послать этого обмудка далеко и надолго, но... Но не получается как-то. Совсем. Потому что где-то под ребрами в груди теплее стало, едва он увидел рыжие кудри и сумасшедшую улыбку на своем пороге. И пусть было больно. И пусть сейчас больно. И пусть потом будет больно. И пусть. А потому после третьей бутылки пива и одной разбитой, когда Пак таки расплывается рядом с Хуном на диване и, вроде как, получает прощение, они начинают лениво целоваться под титры со страдающим главным героем на экране, и рыжий наглым образом втискивается в хуновский серый мирок, состоящий из старого приемника и рыжего соседского кота.