Не падать духом

Фигурка была маленькая, в принципе, в этом безграничном море мрака почти незаметная, завернутая во что-то что напоминало кусочек портьеры из театра, да так глухо что не понять было, кто это и что это такое. Только из "рукавов" плаща высовывались ладошки, кажется из нержавейки сделанные, с невероятно длинными пальцами, похожими на маленькие лезвия ножей. В пустом пространстве оно передвигалось тоже вполне себе странно, суетливо перебегало с места на место и постоянно вертело замотанной головой, словно пытаясь что-то отыскать в этом море темноты. Хотя , может быть кого-то . Мы вряд-ли узнаем. -Знаешь, мне мама говорила что надо никогда не сдаваться.- Голосок, тихий, шепотом. На краю слышимости.- А маму надо слушаться. Фигурка на миг замерла, и слова эти тихие эхом разнеслись вокруг нее в пустоте. - Знаешь, я ведь христианин, ей богу христианин, но почему то бог мне не шибко помогает...- Фигурка стягивает плащ, похожий на кусочек обгорелой материи ( Хотя он сам уверен что это всамделишный плащ. Самый что ни на есть всамделишный) садится на какую-то покорябанную железяку. Но потом вдруг встает, и лезет выше, по непонятной конструкции из железа и каких-то мелких камешков, что осыпаются у нее под ногами. Но вот уже конечная платформа, слегка поднятая, как может показаться над землей, вроде лезть уже некуда. Но фигурка лезет, упрямо вверх. Из-за плотных облаков виднеется луна и кусочек звездного неба, кукла доходит до седьмой ступеньки. И продолжает движение вверх, у нее только одна цель, выше, как можно ближе к звездному небу. -Знаешь, а у нас в деревне, осенью такие ночи были... Прям как эта, и воздух такой чистый...- Хотя не имея возможности дышать, кукла ничего не могла сказать о воздухе, но говорить надо было, чтоб хотя бы не отвыкнуть от своего голоса. Он расстался с теми ребятами, кажется три дня назад, а может и больше. В Пустыне все дни проходят одинаково и заканчиваются одним и тем-же. Вокруг тихо, и луна полностью вышла из за куда-то умчавшихся облаков, иногда кукле хочется чтобы они забрали ее с собой. - Но это-же невозможно, всему свое время, я христианин ей богу, христианин. Бог сам разрешил мне дважды жить.- Вспоминая мучительно, со скрежетом и какой-то давящей тоской все, все до мельчайших подробностей... - У меня бабка очень суеверная была, говорила что соседка наша, панночка одна, ведьма, представляешь, ведьма.- заменяя те слова что не может вспомнить, другими, книжными, и вновь что-то говоря, чтобы убедится что все это не сон, и он не проснется в своей квартире на Лесном Бульваре, под скрежетание песен по старенькому радио и пение собственного брата который как всегда готовит на завтрак манную кашу. Которую честно говоря он не очень жалует, но ест, чтобы брата не обижать. И не пойдет на учебу, не будет выслушивать лекции профессора, своего самого любимого и почитаемого профессора , но имени он не помнит. - Луна такая большая, и светит ярко...- Еле слышно. сквозь зевок, уже засыпая, обнимая себя механическими лакошками за колени. - А у нас на хуторе осени были такие-же звездные... Это он помнит точно.